Страница 67 из 88
Восемь дней прошли спокойно; потом турки начали обстреливать город тяжелыми камнями, метаемыми четырьмя огромными камнеметами.
Одна из машин, которую называли Хавебен [габдан - яростная], иначе сказать - Гневная, находилась перед постом тамплиеров; а другая машина, метавшая на пост пизанцев, называлась Мансур, то есть Победоносная; следующая, большая, которую я не знаю как назвать, метала в пост госпитальеров; и четвертая машина метала в большую башню, называемую Проклятая башня, которая стоит на второй стене и которую защищал королевский отряд. В первую ночь они поставили большие щиты, и щиты, сделанные из прутьев, выстроились перед нашими стенами, и на вторую ночь они приблизились еще, и так приближались, покуда не подошли к водяному рву, и за названными щитами были воины, сошедшие со своих лошадей на землю с луками в руках <...>
Пятнадцать тысяч мамлюков, людей и лошадей, закованных в железо, продвигались все вместе, меняя стражу четыре раза в день. В городе Акры находилось от тридцати до сорока тысяч душ населения, но насчитывалось только шестьсот или семьсот рыцарей и тринадцать тысяч пеших сержантов. Каждая вылазка стоила жизней, но она не влияла на мощь Осаждающих. Когда они продвинулись до водяного рва, то возвели стену из поленьев, чтобы защитить свои легкие машины, карабоги,[500] - "которые метали очень часто и причиняли больше зла, чем большие машины, [так] что к месту, куда бросали карабоги, никто не осмеливался приблизиться".
Позади этого укрепления сарацины подкапывали первую стену; осажденные отвечали более глубокими подкопами, пока "Проклятая башня", которая больше других выдавалась вперед, не рухнула, образовав брешь в первом кольце укреплений.
И когда настал день, наши люди на совете высказали мнение выйти со всех концов на лошадях и пешими и сжечь деревянное сооружение; таким образом, монсеньор магистр ордена Храма и его люди, и мессир Жан де Грансон и прочие рыцари подошли ночью к Ладрским воротам, и приказал магистр одному провансальцу, который был виконтом Борта в округе Акры, поджечь деревянное сооружение большой машины султана; и они вышли в эту ночь и оказались около деревянного сарая; и тот, кто должен был бросить огонь, испугался и бросил так, что [огонь] отлетел недалеко и упал на землю и возгорелся на земле. Все сарацины, находившиеся там, всадники и пешие, были убиты; а наши люди, все братья и рыцари, заехали настолько вперед между палатками, что их лошади запутались ногами в веревках шатров и споткнулись, и тогда сарацины их перебили; и таким образом мы потеряли этой ночью восемнадцать всадников, братьев ордена Храма и рыцарей-мирян, но захватили много сарацинских щитов [больших] и маленьких, и трубы, и литавры <...>
От луны было светло, как днем, и султан Хамы, охранявший этот сектор фронта, собрал две тысячи всадников, перед которыми небольшому отряду из трехсот воинов, окружавшему магистра ордена Храма, пришлось отступить. Вылазки, которые предлагалось осуществить через другие ворота города, не состоялись, так как сарацины были предупреждены и подготовились к защите. Другая ночная атака, - на этот раз безлунной ночью, - удалась ничуть не лучше, "сарацины были уведомлены и устроили такое освещение сигнальными огнями, что казалось, у них был день <...> и атаковали столь сильно наших людей стрелами, что казалось, что это дождь <...>"
Поскольку турки не имели возможности блокировать порт, король Кипра 4 мая смог высадиться с подкреплениями.
Город находился в тяжелом положении, ибо, как я вам сказал, пояс укреплений был подкопан и рухнул, и башня также была подкопана. Но тем не менее, с его прибытием люди получили великую помощь.
Генрих Лузиньян принял единственно возможное решение - начать переговоры с султаном; последний предлагал оставить христианам жизнь и добро в обмен на сдачу города; посланцы отвергли его предложение, "ибо люди из-за моря [Запада] посчитают нас предателями". И осада возобновилась.
16 мая фасад Новой, или королевской, башни под действием подкопов рухнул в ров; сарацины заполнили обвалы мешками с песком, чтобы соорудить из них дамбу, преодолели водяные рвы и захватили остатки башни. Осажденные пытались преградить им вход в город кошкой - деревянным сооружением, покрытым кожей, на который поднимались лучники и воины.
Когда башня была взята и, как я вам сказал, люди были в великом ужасе, они прежде всего отослали на море своих жен и детей; и когда на следующий день наступил четверг, установилась очень плохая погода, и море бъшо столь бурным, что женщины и дети, которые поднялись на корабли, не смогли этого выдержать и сошли на землю и повернули к своим домам.
А когда настала пятница, очень громко до зари затрубила большая труба, и при звуках этой трубы, имевшей голос преужасный и очень сильный, - сарацины напали на город Акру со всех сторон. И первое место, через которое они вошли, была эта Проклятая башня, которую они захватили. И я вам расскажу, каким образом они прибывали.
Они прибывали все пешие и без числа; и прежде всего приходили те, кто бросал греческий огонь, а потом шли те, кто стрелял [простыми] стрелами и столь часто, что казалось, с неба идет дождь; и наши люди, находившиеся в кошке, покинули ее.
Сарацины находились тогда на ограниченном пространстве, между первыми стенами и рвами, которое называют барбакан, и большими стенами и рвами города. Они разделились на два потока, одни пошли к Сен-Ромену и пизанскому посту, другие - к Сен-Антуанским воротам.
Магистру ордена Храма, бывшему в своем лагере, - пишет Жерар Монреальский, который не покидал больше Боже ни на шаг, - и его монастырю, который приготовился к обороне, едва услыхав звук трубы, показалось, что сарацины начинают какоето наступление, и он взял десять или двенадцать братьев и свою свиту и отправился к Сен-Антуанским воротам, держась между двух стен, и миновал охрану госпитальеров, и увел магистра ордена Госпиталя, и некоторых братьев, и некоторых рыцарей из Кипра или из Земли, и пеших сержантов с собой, и прибыли они к Сен-Антуанским вратам, и обнаружили сарацин, идущих пешком <...> И когда оба магистра, орденов Храма и Госпиталя, прибыли туда <...> им показалось, что они столкнулись с каменной стеной, и те, кто бросал греческий огонь, бросали его столь часто и густо, что стоял сильный дым, и с большим трудом было видно; и лучники густо стреляли сквозь дым оперенными стрелами, которые очень болезненно ранили наших людей и наших лошадей <...> И когда сарацины ненадолго останавливались, то поднимали свои щиты и продвигались немного вперед, когда их атаковали сверху, то они тут же поднимали свои щиты и останавливались; и постоянно не прекращали трудиться те, кто бросал огонь и посылал стрелы; и продлилась эта борьба и битва врукопашную до терции". Именно здесь был ранен Гийом де Боже. "Магистра ордена Храма случайно настигла стрела, когда магистр поднимал свою левую руку и на ней не было щита, только дротик в правой руке, и стрела сия ударила ему подмышку, и тростник вошел в его тело".
Магистр вооружился наспех и носил только легкие латы, соединения которых не закрывали хорошо боков.
И когда он почуял, что ранен смертельно, он стал уходить, а подумали, что он уходит добровольно, чтобы спасти себя и свое знамя <...> и побежали перед ним, и тогда вся его свита последовала за ним. И поскольку он отходил, добрых двадцать крестоносцев с Долины Сполето подошли к нему и сказали: "Ах, Бога ради, сир, не уходите, ибо город скоро будет потерян". И он ответил им громко, чтобы каждый слыхал: "Сеньоры, я не могу, ибо я мертв, видите удар". И тогда мы увидели погруженную в его тело стрелу. И при этих словах он бросил дротик на землю, поник головой и стал падать с лошади, но его свита спрыгнула на землю со своих коней и поддержала его, и сняла с коня, и положила на брошенный щит, который они там нашли и который был очень большой и длинный.