Страница 143 из 165
Слава Богу, перед ним не стояло подобной дилеммы — он женился на русской. Покойный император Александр много потерял в глазах собственных подданных, оказывая благодеяния княгине Четвертинской льготами Польше, хотя княгиня никогда не обращалась ни с какими просьбами. Мишель Воронцов после свадьбы с Елизаветой Ксаверьевной дал слово не подпускать ни одного поляка к управлению Новороссией. И не подпустил!
Несговорчивый
Вообще мнение салонов Петербурга и Москвы не расходилось с устремлениями армии и желаниями толпы. Редкие голоса критиковали правительство. Главный русский европеец Тургенев, сидя в Париже, призывал соотечественников одуматься и не налагать рук на братский славянский народ. Его брат Александр Тургенев и князь Петр Вяземский чуть ли не в драку вступали с Пушкиным и Жуковским, которые жаждали разрешения старинного спора взятием Варшавы. Все взоры устремлялись к польской столице. После ошибки, допущенной Дибичем, император послал вызов в Тифлис генерал-адъютанту графу Паскевичу-Эриванскому. Между тем Дибич не собирался сдаваться и уступать кому-либо пост, хотя терпел неудачу. Генералы Ян Скржинецкий и Прондзинский одержали верх в нескольких стычках. Скржинецкий — единственный из польских военачальников разумно действовал при Грохове, прикрывая бегство рассеянной армии.
Восстание вскоре перекинулось в Литву. Местное дворянство и предводитель граф Цезарь Пляттер, долго не раздумывая и не заботясь о последствиях, поднялись против России. Инсургенты попытались вторгнуться в Подолию, Волынь и Украину. В Киеве зашевелились приверженцы другого бывшего предводителя дворянства, графа Олизара, замешанного в событиях 1825 года.
— Что поделывает наш друг Олизар? — спросил император после известия о сражении при Грохове. — Не считаешь ли, что его нужно удалить из Киева? В прошлом году он нас принимал ласково. Я не заметил ни тени озлобления. Видно, каземат в Петропавловке пришелся не по вкусу.
Графа Олизара арестовывали дважды. Второй раз, когда нашли потерянные им масонские бумаги. То были дипломы лож «Совершенная тайна» и «Увенчанная добродетель».
— Самый высокий по рангу чиновник из взятых по делу моих друзей четырнадцатого декабря. Шутка ли! Губернский маршал дворянства. Куда предполагаешь его деть?
— Только не в Москву, — ответил Бенкендорф. — Довольно там Мицкевич ораторствовал по салонам. Олизар русских ненавидит. Вообще, польские поэты и историки — главные виновники раскола. Отправим в Курск. Однако пусть живет вольно. Велю фон Фоку установить секретный надзор.
Вечером Бенкендорф распорядился дежурному офицеру полковнику Дубельту:
— Сгоняй Вельша в Киев за Олизаром. И в Курск до особого распоряжения немедля. Но не арестантом. Ведь он твой, кажется, приятель?
Дубельт рассмеялся:
— В Курске еще никто не писал польских стихов.
Вместе о Олизаром взяли еще нескольких поляков.
Дубельт давно с ним в приятелях, поскольку был близок к семейству Раевских, служа некогда адъютантом у генерала Николая Николаевича. Роман Марии Раевской с Олизаром протекал на глазах. Однако поляк получил отказ. Раевские не желали, чтобы Мария переходила в католичество. Серж Волконский оказался счастливым соперником.
— Ну-ка, Леонтий Васильевич, возьми «Алфавит». Что там Боровков про него нарыл? Насчет масонства главное. Сейчас в Варшаве масоны одержали верх.
Дубельт принес «Алфавит», который держали в III отделении под хитрым замком в специальном железном коробе, открыл на искомую букву и прочел:
— По изысканию Комиссии оказалось, что Олизар не знал о существовании тайных обществ в России и Польше… А Волконский называл его членом Польского общества! Да врет — знал! Намекал мне самому сколько раз. Не хотел государь с поляками да с поэтами ссориться. Вот далее Боровков пишет к месту: «После того в числе бумаг Олизара, найденных на дороге к Киеву…» Хорош заговорщик! Еще бы штаны и кошелек потерял! «…оказались два диплома какого-то тайного общества Алкивиада, без означения времени и места написания оных. В одном Тайное Судилище объявляет, что Олизар…» Не есть ли это Тайное Судилище собранием тех, кто дает приказы о фемеморде? Может, и Курска ему мало?
— Не твое дело, Леонтий Васильевич. Читай дальше! Тебе бы волю — загнал бы в Сибирь меня с фон Фоком. Кстати, где он?
— Поехал к Лерху. На здоровье жалуется. Так… Вот отсюда! «…принят под именем Вашингтона и с достоинством меченосца…» Эк, куда метнул! В Америку! «…в другом поручает ему комиссию для учреждения Египетских гор, то есть на Волыни, Подолии и проч., и дает право назначать старейшин гор и принимать членов. По исследованию о сем в Варшавском комитете открылось, что означенное общество никогда не существовало, а вымышлено графом Малаховским нарочно для Олизара, желавшего узнать все тайны высшего масонства». Врут! Врут! Врут! Не существовало! Все отлично существовало! Я этого Малаховского знаю как облупленного. Самый заядлый из них. Его тоже надобно бы взять и отправить. И не в Курск! А в Нерчинск! Волынь и Подолию надо почистить. Не ровен час, туда полячишки вломятся. То-то сливянки сладенькой на радостях выпьют.
— Делай, что тебе говорят, Леонтий! Посылай за Олизаром и не перечь государю. И не будь таким несговорчивым. Это вредно.
Бациллы — оружие революции
Генералы Скржинецкий и Прондзинский теснили Дибича, пытаясь отогнать подалее от Варшавы. Император, раздраженный неудачами, потребовал от Дибича перейти Нижнюю Вислу поближе к прусской границе, а фельдмаршал хотел форсировать реку в верхнем течении. Император решил отозвать Дибича и назначить вместо него Паскевича. Паскевич никогда не подводил и не страдал сентиментальностью.
— Тот, кто знает историю, — сказал Паскевич императору при свидании на юге более года назад, — всегда привержен к строгим мерам воздействия. Я строг, ваше величество, но стараюсь быть справедливым. Вы милостивы — на то вы и государь! Однако без строгости нет милосердия.
Паскевич изъяснялся по-русски, что импонировало императору. Паскевич виделся покорителем Польши.
— Что добыто мечом, то нельзя отдавать на расхищение болтунам и людям карьеры, — часто повторял освободитель Армении.
Это был камешек в огород генерала Ермолова, который на всех углах кричал, что его не принудят служить с Паскевичем.
— Не хочешь — не служи, — бросил в раздражении император. — Без тебя обойдемся! В России незаменимых нет. Отечество других призовет под знамена.
Между тем Дибич спохватился и нанес сокрушительное поражение Скржинецкому, который начал наступательное движение против русского гвардейского корпуса, дислоцированного между Наревом и Бугом. Битва состоялась при Остроленке. Однако Дибич успеха не развил и позволил Скржинецкому отступить к Варшаве. Сам расположился между Пултуском, Голымином и Масковым, готовясь форсировать Вислу. И тут его свалила Колера Морбус. В конце мая, покаявшись, он отдал Богу душу.
Бенкендорф сказал императору:
— Теперь поздно сетовать, но Дибичу мы обязаны продолжением кровопролитной войны. Ошибка его неизвинительна. Я полагаю, что он потерял всю энергию в тщетных поисках ее поправления. И имел, государь, преувеличенное доверие к собственным дарованиям. Орлов, присутствуя при кончине, слышал раскаяние в допущенных промахах. Граф Паскевич будет на месте. В армии он известен твердостью. В смерти Дибича повинна не только Колера Морбус, но и укоризны, которые обрушились со всех сторон, а также революция. Впрочем, бациллы убивают не хуже пуль.
По получении известия о смерти Дибича император издал указ о назначении Паскевича главнокомандующим, и через несколько дней граф сел на корабль и отправился в Мемель — путь по суше закрыла восставшая Литва. Через две недели на императора свалилось новое несчастье. Цесаревич Константин в течение двух суток погиб от ненасытной Колеры Морбус. Первым получил известие из Витебска от Сахтынского фон Фок. В Аничковом, Петергофе и Зимнем воцарился траур. Император долго не мог прийти в себя.