Страница 34 из 104
Хубилай-хан оставил китайские крестьянские хозяйства в покое.
При дворе Чаби стала законодательницей мод. Известная своей бережливостью, она собирала выброшенные шкуры животных, чтобы использовать их как коврики, и тетиву со старых луков, чтобы сделать нитки для новой пряжи, и другие дамы вскоре последовали ее примеру. Она внесла изменения в традиционный головной убор монголов, придумав своеобразный козырек для защиты от яркого солнца Китая. Она также изобрела одежду в виде туники без рукавов, удобную в сражении.
Кроме того, она разделяла преклонение, которое испытывал ее муж перед китайским императором Тайцонгом, правившим пятью веками раньше, во времена династии Тан. Она поощряла мужа в стремлении подражать этому почитаемому историческому персонажу, чтобы укрепить свои позиции среди китайцев. Отчасти благодаря советам и примеру Чаби он сумел закрепить свое влияние и стать популярным в Китае, главным образом путем подражания знаменитому китайскому императору.
В манере правления Чаби все больше осуществляла китайский подход, особенно взгляды, сформулированные конфуцианским ученым Цзин-Хао, создавшим сборник наставлений для правителя. Однако Хубилай держался, очевидно, монгольских обычаев. Вместо того чтобы полагаться в назначении гражданских чиновников на строгую экзаменационную систему, как настаивали конфуцианцы, он оставил право выбора за собой, так что не рисковал впасть в излишнюю зависимость от китайцев в обыденных делах управления. Таким образом, Хубилай стремился ввести свою династию в русло китайской культуры, не отказываясь от монгольского наследия.
Хубилай-хан так наловчился лавировать меж этих двух огней, что поверил, будто может стать всем для всех, правителем вселенной. Он не смог добиться поставленной перед самим собой цели: Средняя Азия, опорные пункты монголов, такие как Персия и Русь, притязали на автономию, хотя на словах и заверяли в покорности великому хану Востока. Хуже того, на его глазах происходил распад монгольской империи одновременно с усилением его базы — а база эта была очень большой и богатой — в Китае, где он с успехом продолжал «умиротворение» династии Сун и богатых городов. Особенно богатым трофеем оказался Ханчжоу в Озерном Краю — самый развитый и живописный район Китая.
Вот в такой процветающей империи и оказался Марко Поло. Он зарекомендовал себя перед Хубилай-ханом успехами в языках, и тот использовал его «как посла по некоторым важным государственным делам». Первым на пути Марко оказался город, который он называет Каражан, в шести месяцах пути от Камбулака.
Молодой посол не пожалел усилий, чтобы подготовиться к исполнению поручения и выделиться среди других. Те, после путешествия по монгольским землям, возвращались к Хубилай-хану «и не умели рассказать ему известий из земель, где побывали». По словам Марко, разгневанный Хубилай поносил своих гонцов как «дураков и невежд, и говорил, что охотнее услышал бы новости о делах и обычаях чужих стран, чем о делах, по которым их посылал, поэтому Марко, которому это было хорошо известно, в пути отмечал и записывал все новости и странные вещи, которые видел и о которых слышал, чтобы по возвращении рассказом о них удовлетворить его желание». Так родился Марко Поло — путешественник и рассказчик, удалец и хвастун, которого итальянцы с восхищением и насмешкой нарекли «Иль Милионе» — Миллион.
Он же считал себя честным и добросовестным исполнителем воли хана и беспристрастным хроникером. «Все, что мастер Марко видел и делал, что он встречал хорошее и дурное, он записывал и рассказывал по порядку своему владыке». Эти путевые заметки не сохранились, но предполагают, что из Генуи, где он писал свои «Путешествия», он посылал за ними, чтобы освежить воспоминания. Подробности путешествия врезались ему в память. Он объясняет: «Вот почему мастер Марко знает об этих вещах и странах больше, чем кто-либо из рожденных, потому что он уделял внимание тому, чтобы узнавать, и высматривать, и выспрашивать, для рассказов великому владыке; так и вышло, что никто никогда не видел эти страны больше, чем мастер Марко, и не узнавал и не слышал столько странных вещей, каковые записывал прилежно и по порядку».
Марко проявил неожиданный талант: он вызывал в воображении читателя или слушателя далекие неизведанные миры, представляя их и удивительными, и понятными. Хубилай был его первым редактором, первым и самым важным слушателем и в конечном счете самой увлекательной темой его повествования. Марко, описывая их диалоги, между прочим открывает и собственное удивление перед открывшимся в нем даром повествователя. «Вернувшись, он предстал перед великим ханом и сообщил ему о делах, по которым был послан и которые исполнил весьма хорошо, и рассказывал обо всем новом и обо всем, что видел в пути, так хорошо и умно, как ни один из тех, кого посылали прежде, так что великий хан и его бароны были весьма довольны, и все, кто его слышал, много тому дивились и хвалили его разум и достоинства».
Уверовав в собственные небывалые таланты, Марко не жалеет похвал в свой адрес. «Благородный юноша, казалось, обладает скорее божественной, нежели человеческой силой постижения», — бахвалится он. Весь монгольский двор «ничему так не дивился, как мудрости этого благородного юноши, и они говорили между собой: ‘‘Если этот юноша проживет долго, он непременно станет человеком великого ума и великой доблести»». Он со вздохом вспоминает: «Со времени того поручения его почитали не как юношу, а как человека зрелого, и с тех пор того юношу называли при дворе мастер Марко Поло, и так мы будем звать его впредь, хотя его добродетель и мудрость заслуживают куда более достойных имен, чем мастер Марко. И это действительно вполне справедливо, потому что он был умен и опытен».
Вассалов Хубилай-хана Марко раздражал. Для них он был безвестным чужаком, невесть как добившимся расположения владыки. Марко сознавал, какую ревность возбуждал среди придворных. Хубилай-хан — то ли признает, то ли привирает он — «держал его в такой близости к себе, что многие другие бароны были в большой досаде».
Следуя примеру отца и дяди, Марко почитал языческого правителя, чья мощь легко затмевала всех владык христианского мира; в то же время он невольно чувствовал, что венецианцам есть чему поучиться у монголов. С этой целью он наполняет свой рассказ поучительными образцами управления этой отдаленной державой. Общественные установления и система монголов представлялась Марко изобретательным решением вопроса о наилучшем использовании скудных ресурсов для управления империей. Монголы, как и венецианцы, правили обширной империей из маленькой замкнутой базы — окруженного лагуной города в одном случае, замкнутого в кольцо стен Камбулака — в другом. Марко осознавал поразительное сходство между венецианцами с их торговым флотом и монголами с их стадами и табунами. Венецианцы, бороздившие моря, были такими же кочевниками, как и степные монгольские племена.
Будучи наследником Чингисхана, Хубилай-хан продолжал его дело «покорения вселенной», начав с области духа. «Он соблюдает главные праздники так же, как сарацины, иудеи и идолопоклонники, — объясняет Марко. — Будучи спрошен о причинах, Хубилай-хан сказал: ‘‘Есть четыре пророка, которых все почитают и перед которыми преклоняются. Христиане называют своим богом Иисуса Христа, сарацины — Мухаммеда, евреи — Моисея, идолопоклонники — Сагамони Буркана (Будду), первое божество, которого представили как идола. Я чту их и поклоняюсь всем четырем»».
Разумеется, между четырьмя верами, перечисленными Хубилай-ханом, имелись коренные различия, и кое в чем их доктрины не только несравнимы, но даже несовместимы. Исламская вера сарацин была строго монотеистической, в то время как монголы исповедовали шаманистскую теологию с идеей многих богов и религиозной терпимости. За этими теологическими расхождениями лежал непреодолимый культурный барьер. Мусульмане, захлестнувшие Азию, были в основном урбанистической культурой, пускали корни в городах и преуспевали в коммерции. Монголы ненавидели города и уничтожали их на своем пути. Даже в своей столице, Каракоруме, монголы жили вне стен города, в открытой степи, предоставляя тесниться внутри китайцам, европейцам и мусульманам.