Страница 118 из 187
Бандиты вернулись в здание бывшей школы во второй половине дня. У Ван Митера было сильное кровотечение. Приехал Фацо Негри и увидел Ван Митера лежащим на полу, всего залитого кровью. Негри рассказывал об этом на допросе в ФБР: «Он лежал на полу, и мне показалось, что у него уже агония, что он помирает». Негри хотел съездить за доктором, но Нельсон его не пустил. Кто-то предложил похитить врача. Диллинджер и Нельсон вступили в жаркий спор по этому поводу. В конце концов Диллинджер решил довезти Ван Митера до дома Джимми Пробаско. Туда они могли вызвать врача.
Диллинджер повез истекающего кровью Ван Митера в Чикаго. До съемной квартиры он добрался уже с наступлением темноты. Пробаско пытался дозвониться до анестезиолога Гарольда Кэссиди, но того не оказалось дома. Тогда Пробаско сам забинтовал раненому голову.
Следующим вечером прибыли Пикетт и О'Лири. Пробаско расхаживал по дому и ругался: «Где этот чертов Кэссиди? Я звонил ему уже сто раз, но сукин сын как в воду канул. Если бы мы его дожидались, Ван был бы уже мертв. Скажите спасибо, что я оказался таким хорошим врачом. А ну-ка, покажи им свою голову!» Ван Митер сидел на диване, ему было явно лучше. «Я тебе жизнь спас, — продолжал Пробаско. — Всю ночь сидел и вытаскивал волоски из раны». Чуть позже Кэссиди все-таки приехал. Пока Пробаско и Ван Митер бранили его, он вычистил рану и заново ее забинтовал.
Диллинджер рассказал всей компании про сумасшедшую перестрелку, особо задержавшись на эпизоде, как еврей-ювелир нагло пальнул в Нельсона.
— Слушай, Джонни, — сказал Ван Митер, — а давай вернемся в Саут-Бенд на той неделе и поквитаемся с этим еврейчиком?
— Конечно вернемся, — ответил со смехом Диллинджер. — Конечно вернемся.
XV
ЖЕНЩИНА В ОРАНЖЕВОМ
1 — 27 июля 1934 года
К концу той недели, когда произошло ограбление в Саут-Бенде, Диллинджер решил покинуть дом Джимми Пробаско. Хозяин много пил и буянил, и бандит опасался, что он может про них разболтать. Один источник сообщает, что Диллинджер и Ван Митер подслушали телефонный разговор Пробаско. Он сначала с кем-то горячо спорил, а потом сказал: «А мне все равно, приводи копов. Давай приводи, посмотришь, что будет!» Диллинджера это совсем не позабавило. Последней каплей стал случай в среду, 4 июля, когда они с Ван Митером вернулись домой и обнаружили там совершенно пьяных Пробаско и Пикетта. Когда те ушли, бандиты собрали свои вещи, положили их в машину Ван Митера и уехали из этого места навсегда. [346]
В тот же день Диллинджер поселился по адресу: Халстед-авеню, 2420. Это был квартал в Норт-сайде, населенный иммигрантами из Германии. [347]В квартире жили еще трое, из них две женщины. Их отношения друг с другом, с Диллинджером и с одним полицейским из Индианы в конечном итоге и привели к гибели знаменитого бандита. Одной из этих дам была новая подружка Диллинджера, 26-летняя Полли Гамильтон. Она уже побывала замужем и развелась, а в то время работала официанткой в кафе «Эс-энд-Эс» на Вильсон-авеню. Второй была Анна Сейдж, крупная 42-летняя женщина из румынских иммигрантов, которая после приезда в Америку в 1908 году занималась в основном содержанием борделей. Третьим жильцом квартиры был ее 23-летний безработный сын Стив.
Как Диллинджер с ними познакомился, осталось неизвестным. По наиболее распространенной версии, восходящей к интервью Полли Гамильтон, опубликованному сразу после смерти Диллинджера, они встретились в чикагском ночном клубе под названием «Бочонок удовольствий». Диллинджер представился Джимми Лоуренсом, клерком из чикагской Торговой палаты. Но более вероятно, что их познакомила Анна Сейдж, которая уже много лет была вхожа в уголовные круги Северо-Западной Индианы — мир, хорошо известный Диллинджеру. У них было по крайней мере два общих приятеля.
Анна Сейдж (в девичестве Кампанас), вошедшая в уголовный фольклор как «женщина в красном», родилась в 1892 году в деревне Комлос в Румынии, неподалеку от порта Констанца на Черном море. В 17 лет она вышла замуж за человека по имени Майк Чиолек. Они эмигрировали в Чикаго, и у них родился сын Стив. В 1917 году, когда Анне было 25 лет, пара развелась. Оставшись одна с восьмилетним сыном, она переехала в Индиана-Харбор — район, населенный румынскими иммигрантами. Это было место на берегу озера Мичиган, густо заполненное рядами обветшалых домов и кабаков. В городе Ист-Чикаго этот район считался одним из самых опасных. Здесь она занималась проституцией и работала официанткой во многих барах, а в конце концов осела в гостинице «Харбор-Бэй», где услуги проститутки стоили 2 доллара.
Когда хозяин борделя угодил на полгода в тюрьму за торговлю алкоголем, Анна заняла его место. Это было ее призванием. Она выглядела довольно колоритно: рост — пять футов семь дюймов, вес — 165 фунтов, плюс сильный восточноевропейский акцент. С помощью хозяина Анна постепенно превратила «Харбор-Бэй» в самый известный из всех городских притонов. Для соблюдения порядка она заискивала перед ист-чикагскими полицейскими и пыталась с ними подружиться. По общим отзывам, ее самым близким другом и благодетелем стал весьма импозантный — и весьма коррумпированный — полисмен Мартин Заркович (тот самый, которому, со слов Диллинджера, он платил деньги за прикрытие).
Заркович в Индиана-Харборе был легендарной личностью. «Самый настоящий павлин» — как определил его позднее один индианский журналист. Заркович разъезжал по улицам Ист-Чикаго в фетровой шляпе и костюмах такой расцветки, что заслужил прозвище Шейх. [348]Он был в молодости хорошим патрульным, ретиво поддерживал порядок в местных игорных домах и борделях и в 1926 году был назначен начальником полиции. Во второй половине 1920-х годов ему трижды предъявляли обвинение в коррупции и один раз осудили — в 1929 году — за нарушение законов о запрете алкоголя. Однако по тому же самому делу оказалась за решеткой чуть ли не половина властей Ист-Чикаго, и никого не удивило, что Заркович сумел вернуться в полицию. Более того, пребывание в тюрьме даже укрепило его связи с политиками округа Лейк. В начале 1930-х годов Заркович знал всех, кто что-то значил в политической жизни Северо-Западной Индианы, а также многих других, начиная с Уильяма Мюррея (судья на процессе Диллинджера в Кроун-Пойнте) и до помощника Луиса Пикетта — Арта О'Лири. С последним они были знакомы много лет.
Анна Кампанас познакомилась с Мартином Зарковичем очень давно, в самые первые дни после своего приезда в Ист-Чикаго. Материалы бракоразводного дела супругов Заркович 1920 года показывают, что она знала полицейского даже слишком близко. В заявлении, поданном в суд миссис Заркович, супруга полисмена обвиняет Анну в «более чем дружеских» отношениях со своим мужем. Заркович остался главным покровителем Анны, после того как она открыла в 1921 году свой первый бордель в близлежащем городе Гэри. К 1923 году ее дела пошли так хорошо, что она арендовала отель на 46 номеров под названием «Костур». Это было на редкость злачное место, в котором постоянно случались перестрелки и поножовщины, и полиция окрестила его «Ведро крови». Анна вела бизнес под именем Кэтти Браун и получила известность в криминальных кругах как Кэтти из «Костур-хауса».
Связи Зарковича с властями округа Лейк помогли Анне выйти сухой из воды после нескольких арестов. Ее дважды осуждали, но оба раза губернатор Индианы подписывал ей помилование. Везение закончилось в 1932 году: после ее очередного ареста новоизбранный губернатор-реформатор Пол Макнатт отказал ей в помиловании. «Ведро крови» прикрыли, и перед Анной замаячила грозная перспектива — федеральные иммиграционные власти собрались депортировать ее из Америки.
Потерпев поражение, она отступила на заранее подготовленные позиции — переехала в Чикаго. Там она имела связи еще с 1928 года, когда вышла замуж за румынского иммигранта Александра Сачу, который переделал свою фамилию на английский лад: Сейдж. У Анны Сейдж оказалось достаточно денег на то, чтобы купить в северной части города дом для сдачи квартир внаем. Впрочем, возможно, этот дом функционировал как бордель. В 1933 году супруги развелись, и дом был продан. Анна сменила несколько мест жительства и в конце июня 1934 года вселилась в квартиру на Халстед-авеню. Она по-прежнему занималась сводничеством, хотя уже не посвящала этому все свое время. Ее беспокоил процесс рассмотрения документов о депортации, длившийся уже давно.