Страница 32 из 139
Он положил письмо в конверт с ее именем, потом написал короткую записку и опустил ее вместе с конвертом в другой, адресованный Гомеру Тисдейлу. Запечатанный пакет он отдал капитану Уордору.
Ближе к берегу погода ухудшилась — стало холодней.
Годвин, стоя на мокрой холодной качающейся палубе, слушая вой ветра, с трудом различал впереди береговую полосу. Подлодка под его ногами походила на ящерицу: верткое дергающееся существо в ночи, скользящее между гребнями, словно ее черный цилиндр смазали вазелином, коварно клонящееся во все стороны разом, между тем как они пытались не утонуть, пока надували плоты. Каждый плот рассчитан был на двух человек и груз — консервы, гелигнит и оружие. Мало было волн, колотивших по залитой водой палубе, так еще косой ледяной дождь заливал за вороты штормовых костюмов, пробивался под прорезиненную материю. С каждым вдохом человек вбирал в себя щедрую порцию Средиземного моря. Все беспрерывно задыхались и кашляли.
Предполагалось, что где-то в темноте их ждет Макс Худ и сигнал его фонаря укажет им направление. Без направляющего сигнала высадка была невозможна — вслепую они неизбежно напоролись бы на невидимые рифы.
— Не беспокойтесь, джентльмены, Макс Худ будет на месте. Наше дело — быть наготове. А теперь шевелитесь, — и Джеллико сам взялся за дело, желая показать, как надо работать.
Груз сложили в еще не надутые плоты. Годвин качал ногой педаль насоса, ухватившись одной рукой за единственный трос, который тянулся с носа до кормы, а другой пытаясь удержать плот на месте. Они работали по двое, цепляясь за жесткий, врезающийся в тело трос, отчаянно мешая волнам смыть плот и их самих в черное море за бортом.
Биллу Коксу, обладателю мускулатуры Голиафа и юношеской бородки, осточертела необходимость управляться с работой одной рукой. В конце концов он уселся прямо в надутый плот и принялся затягивать крепежные ремни на груде снаряжения. Волна ударила его в грудь как ядро. Он опрокинулся навзничь, ударившись затылком о палубу. И исчез, будто провалился в люк. В тот же миг в кипящее море ударили лучи нескольких фонариков. Его окликали по имени. Его белое лицо на миг мелькнуло в черной воде, как выцветший лист в бурном потоке.
Джеллико заорал ему:
— В плот, парень, держись, цепляйся, греби веслом, чтоб его!
Но море уже уносило Билла. Билл Кокс и сорок фунтов необходимого снаряжения в прорезиненном брезенте уплывали от них вместе с плотом. Его рука махала им, словно прощаясь, рот выкрикивал неслышные за грохотом волн слова.
Годвин и свой-то голос почти не слышал и едва узнал, когда завопил в ухо Джеллико:
— Пустите меня за ним. Его сейчас прибьет обратно. Обвяжите меня за пояс, я заберусь в плот… а вы притянете нас обратно.
— Волна, старик! Вас разобьет о корпус клятой волной!
— Я неплохо плаваю. А если кого и терять, так лучше меня. Позвольте вытащить Кокса. Давайте же, черт! Обвязывайте…
— Годвин, вы рехнулись!
— Веревку, черт возьми! — рявкнул он на Джеллико.
Годвин уже видел лицо Билла, которого волны, швыряя от гребня к гребню, несли к ним. Он почувствовал, как затянулась веревка, и вот его уже опускают в воду со скользкой покатой палубы.
«Умру, как и жил, — подумал он, — долбаным идиотом…»
Он уперся подошвами в корпус и оттолкнулся что было сил. Почувствовал, как волна смыкается над ним, как его молотом вбивает все глубже в непроницаемую бесконечную черноту, словно он вмерз в вечный черный лед, и легкие вдавливаются внутрь, и мозг вот-вот разорвется, как граната, а потом, когда до «слишком поздно» оставалась всего секунда или две, его вытолкнуло на поверхность, веревка мертвой петлей стиснула грудь, врезалась под мышки, чуть не порвав кожу, но боль мгновенно утихла, потому что в холодной воде чувствительность пропадала с каждой секундой, и он увидел над собой свет фонаря и пенную волну, и, отчаянно проморгавшись, разглядел плот, увидел махавшего ему Кокса и поплыл. Чтобы доплыть до плота ушло — он готов был поклясться — не меньше месяца бешеных усилий, когда легкие чуть не лопались, а лишенный кислорода мозг готов был отказать, но в конце концов Кокс ухватил его за руку и, чуть не вывалившись сам, втащил повыше, так что Годвин оказался висящим на кромке плота, задыхаясь и намертво вцепившись в раму.
— Вы очень любезны, сэр, — прокричал Кокс, он ухмылялся. — Из меня, увы, плохой пловец.
— Тогда нас таких двое… увы, — Годвин почувствовал первый рывок натянувшейся веревки. — Держи меня крепче. Они нас… вытянут.
На палубе хохотал Джеллико. Остальных это происшествие тоже взбодрило. Сгущающееся напряжение ушло. Годвина хлопали по спине. Все казалось каким-то чудом. Они почему-то вели себя так, будто он герой, а не полузахлебнувшийся болван, у которого как раз хватило мозгов сообразить, что без него легче всего обойтись. Джеллико сгреб его за плечи и встряхнул:
— Упомяну о вас в рапорте, старина. Может, выбьем для вас Крест Виктории или что там у нас дают штатским. Чертовски ловко проделано.
Он рассмеялся. Годвин никак не мог перестать дрожать. Холод. Или шок. Так или иначе, он не мог перестать дрожать.
— Ну, парни, — крикнул Джеллико, и его слова передали по цепочке, — работаем. Надувайте эти чертовы штуковины и крепите их.
Спасение Билла Кокса оказалось легкой половиной дела. Трудная была еще впереди. Она началась, когда Сирил Пинкхэм махнул рукой в сторону далекого берега.
— Сигнал, сэр, — крикнул он Джеллико. — Это Худ. Он добрался, сэр!
На пути от лодки до берега каждый плот перевернулся не меньше двух раз, но Годвин не вел счета, и даже не замечал, сколько раз он сам окунулся в море; он просто старался выжить, чтобы им не пришлось отправлять Сцилле письмо, и он смог бы вернуться в Лондон и выяснить, кто угрожал его убить, чтобы вернуться к относительному здравомыслию убийства из этого ледяного залитого водой безумия. Его опрокидывало в чернильную воду, холод спеленывал тело, сердце сжималось, он резким усилием выравнивал плот, поправлял груз в креплениях, забирался обратно сам и ждал следующего раза, а пока ждал неизбежного, продолжал грести в безнадежном, казалось, стремлении добраться до огонька, качавшегося над темным берегом.
«Кисмет» сносило, и это еще больше осложняло высадку. Вот берег на виду, а миг спустя он скрывается, и вы теряетесь среди волн, закрывающих от вас и берег, и маяк Макса Худа, и подлодку. Другим плотам приходилось не легче. Он то и дело слышал крики, в которых звучала досада, злость и страх; он видел тела, скрывающиеся под водой и выныривающие снова. В волнах было полно диверсантов, и каждый кричал и пытался удержаться на плоту, и все сливалось в сплошную кашу. Когда Годвин хлебнул воды в последний раз, он понял, что это — последний; еще раз у него хватит сил взобраться в резиновый гроб, а потом игре конец. Эта мысль вспыхнула в сознании, когда он головой вниз ушел в воду, в глубину, в давящую, удушающую глубину. Он слабо дернулся, перевернулся, пробился наверх, помогая выталкивающей его воде, темной, холодной и маслянистой. Пробился на поверхность и увидел в пятнадцати футах от себя Джеллико. В лице у него не осталось ни кровинки. Роджер крикнул и потянулся к своему плоту. Джеллико двигался куда ленивее. Годвин сделал несколько гребков в его сторону, потом осознал, что если сейчас не ухватится за плот, то пропадет совсем. Он боролся с волнами, пока не добрался к плоту. Подтянулся, четко ощущая, как уходят последние силы, втянул на борт ноги, весящие по тысяче фунтов. Он совсем было выбрался, когда отвязавшийся груз рухнул ему на голову. Годвин почувствовал, как скальп лопается, словно кожица перезрелой сливы, и, когда отказавшее от боли зрение вернулось к нему, готов был увидеть собственную голову, плавающую рядом вроде грейпфрута. Он наконец ощутил тепло — боль, огнем прожегшую затылок, шею, позвоночник, и еще что-то теплое — кровь, струящуюся по загривку. Зыбь подхватила плот, подняла его, окончательно скинула в воду ящики со снаряжением. Джеллико, увидев это, забил руками по воде, в надежде поймать их, сдался и обернулся к Годвину, махнул ему. Он звал на помощь. Годвин начал грести, продвигаясь к Джеллико. Зрение у него сохранилось, но остальные чувства его оставили. Он весь онемел, прошла даже горячая боль. Вой ветра и гром, лязг, грохот волн перекрывали все звуки, да и вряд ли Джеллико мог сказать что-то, чего и так не знал Годвин. Лицо у него было бледным до синевы. Годвин наконец дотянулся до бешено машущей руки Джеллико, попытался стиснуть ее крепче, но не почувствовал даже своих пальцев, не то что руки Джеллико. Он потянул, пытаясь втащить его на резиновый бортик, и услышал голос: