Страница 30 из 139
— Вам еще предстоит подписать бумагу, освобождающую правительство его величества от всякой ответственности за вашу жизнь. Если вы позволите отстрелить себе голову, мы не виноваты. Главное, ваше начальство не сможет предъявить нам счет.
— Понимаю. Где бумага?
— В машине. Извините, что оставил ее на последнюю минуту.
— Все это основательно отрезвляет, Монк.
— Смею сказать, война нередко оказывает на людей подобное действие. Надеюсь, мне ни с чем подобным столкнуться не доведется. Зато подумайте, какое приключение — когда оно останется позади. Оно обеспечит вас до конца жизни! Годвин, человек, который участвовал в атаке на Роммеля. Мне-то не придется рассказывать ничего подобного. Я вам завидую.
— Вы будете рассказывать о Черчилле. На старости лет, конечно, напишете книгу.
Они шагали по улице, щелкая каблуками по мокрой мостовой. Годвин упорно думал о Сцилле, которая, лежа в ванной, учила наизусть песни с голоса Хатча, звучащего из соседней комнаты. Никогда ему так явственно не хотелось жить.
— Как вам показался Макс, Монк?
Годвин постарался, чтобы вопрос прозвучал небрежно.
— Что вы, собственно говоря, имеете в виду?
— Он изменился.
— Нагрузки. Напряжение. Разъезды. Эта война. Все вместе так или иначе сказывается. Он уже не мальчик. Как и все мы.
— Мне показалось, он в тот вечер выглядел нездоровым.
— Действительно? — выговорил Вардан, отчетливо разделяя слоги. — А по-моему, все тот же старина Макс. О, он говорил, что страдает бессонницей или что-то вроде. Не удивительно, в свете того, как ему досталось за последние два месяца. Полеты в Александрию и обратно, проникновение в войска Роммеля… Подготовка к открытию этого самого шоу… не удивительно, если он на грани… иначе говоря, готов к драке. Готов убивать. Для того, в конце концов, мы его и используем.
Монк постукивал перед собой наконечником зонта, как слепец тростью.
— Такова война, как я успел понять. Людей используют на износ. Но Макс, кажется, вечен. Стоит его завести, и он превращается в машину для убийства, верно?
— Немножко жестоко, — сказал Годвин.
— Правда? А он мне сказал, что у вас есть причины согласиться. А, да, еще одно он мне говорил… сказал, что готовить подобные представления в последнее время стало трудней. Я посоветовал ему об этом не беспокоиться.
— Должно быть, ваш совет принес ему большое облечение.
— Я ему сказал, что всем все дается все труднее. Я не стал бы лгать Максу Худу.
— Наверно, вы правы. Мы все устали.
— А тем более Макс. Потому-то он и подготовил все с таким тщанием. В молодости он мог импровизировать, полагаясь на интуицию и на свои силы. В молодости он не знал страха. Но для таких игр, какие ведет Макс Худ, я предпочитаю людей со здоровым чувством опасности.
— Ну, в таком случае я определенно вам подхожу.
— Но его страх как раз и поможет вам выбраться. Его страх — ваш туз в рукаве.
— Рад, что вы так думаете. Мне он показался совершенно выжатым.
— Джеллико уже ходил с Худом на такие дела, а Джеллико, кажется, вполне в нем уверен.
Они остановились на углу Бромптон-роуд. Слева возвышался «Харродз». На пустой темной улице тихо урчал «ровер».
— Монк, вы не допускаете возможности, что…
— Не стесняйтесь, друг мой.
— Вы не думаете, что Макс мог узнать о нас со Сциллой?
— Я сам постоянно задаю себе тот же вопрос.
— Понимаю. Я просто подумал… может быть, именно это его и гнетет? Не дает спать по ночам… Он не говорил ничего такого, чтобы можно было подумать?…
— Расслабьтесь, старина. Когда Макс узнает, вы это заметите.
— Ради бога, каким образом?
— Каким? Да просто потому, что тогда он вас убьет.
— Вы думаете?
— А вы сомневаетесь?
— Нет, думаю, вы правы.
— Так что беспокоиться не о чем. А теперь забирайтесь в машину и подпишите свой ордер на убийство. Через шесть часов вы отправляетесь в Алекс.
Глава седьмая
Первый из них погиб еще в море, раньше, чем они добрались до берега, и Годвин счел его счастливчиком. Все они прошли через ад, и смерть была облегчением.
Что угодно было бы облегчением. Все, кроме того, чем они занимались. Что угодно, лишь бы выбраться из подлодки — она называлась «Кисмет» и, он не сомневался, была его погибелью, его судьбой — что угодно, лишь бы отдаться морю, слиться с ним, что угодно, лишь бы выбраться из жаркой духоты, пропитанной запахом пота и звуком пота, его собственного и чужого, именно звука — стука капель, стекающих с тел, равномерного, как стук метронома, падающих на стальную палубу с тел, втиснутых на крошечные койки или свернувшихся в комки боли под торпедными аппаратами, или сбившихся в кучу в кают-компании, готовых в любую минуту испачкать салфетки рвотой, потому что некуда было деться от запаха собственной рвоты, что угодно, чтобы избавиться от жары, и запаха, и крена, и качки, и синяков, и ссадин от острых углов и падения на металл палубы, потому что они не привычны были держаться на ногах в качку, и все равно им было плевать, и какая им разница, когда хочется сдохнуть, и невозможно дышать в затхлом воздухе, и целый день нельзя покурить, потому что на глубине невозможно очистить воздух, и всю ночь, при всплытии, тоже не покурить, потому что Средиземное море в гнусном настроении, и ветер от четырех усиливается до восьми баллов, и тебя беспрерывно рвет, и в животе уже ничего не осталось, и все равно выворачивает наизнанку, и ты умираешь заживо, и нет сил, и мучит жажда, и когда первый из них наконец умер, утонув в море, когда пришло время высадки, он был счастливчиком. Первый счастливчик, но не последний.
Джеллико подошел к нему на вторую ночь после выхода с александрийской стоянки подводных лодок.
— Поднимались наверх?
— Некогда было. Все время рвет. И ноги не держат.
— Ну, с одной стороны, от свежего воздуха, может, и полегчает.
— А с другой стороны?
У Годвина снова свело судорогой желудок. Он слышал, как бурчит у него в кишках.
— С другой стороны, вас там наверняка смоет за борт и никто вас больше не увидит.
— Ах, легкая смерть!
Джеллико слабо хмыкнул.
— Вот это я имел в виду насчет Макса. Помните, я говорил? Предпочитает легкие пути… хитрая бестия. Вы представьте себе, Годвин: покачивается на спине верблюда… девы под легкими покрывалами ублажают его танцами, исполняют каждую прихоть… фиги, виноград, чего только нет… Ах, Макс… вы и вправду плохо выглядите, старик.
Он оторвался от мысленного созерцания легкой жизни, которую вел Макс, и озабоченно осмотрел Годвина:
— Я бы сказал, ожидается легкий приступ цыганского брюха.
— Это еще что за чертовщина?
— Ну, это вот что такое. Цыганское брюхо открывается с нижнего конца, а вас в последние двадцать четыре часа выворачивало исключительно через верх. Цыганское брюхо открывает другой конец. Любой вариант может сбить человека с ног, но испытать оба одновременно вам наверняка не захочется. Да внемлют мудрые.
Он приложил палец к переносице, чуть подумал и потянул себя за кончик носа.
— Как вам нравится жизнь диверсанта? Понравится ли вашим слушателем неприкрашенный рассказ о ней?
Густые усы дернулись в улыбке, и Джеллико отвернулся, не дожидаясь ответа.
В ту же ночь Джеллико сообщил своей команде — тринадцать человек, державшихся за животы, изо всех сил старающихся сдержаться, — что им предстоит убить Роммеля. Никаких уверток насчет похищения. Они смотрели на него, как на сумасшедшего.
— Дело будет неприятное, джентльмены. Стрелковый тир. Они нас никак не ждут. Прошу вас — если кому-то требуется объяснять — оставить свои человеколюбивые инстинкты на борту подлодки и подобрать их по возвращении. Ясно? Пленных не брать, живых не оставлять.
— Что, полковник, грязное дельце на перекрестке?
— Не в первый раз, Пинкхэм.
— Верно, бывало, сэр.
— Джентльмены, официальное сообщение. Если я погибну до выхода на цель и если генерал Худ тоже погибнет, вас поведет Пинкхэм. Так решили мы с Худом. Пинки изрядный прохвост, зато… — он подождал, пока смолкнет смех, — зато вы будете в хороших руках. Лучше не придумаешь, если на то пошло.