Страница 113 из 139
Годвин выпустил ее, поцеловал ее волосы, вдохнул запах.
— Все будет в порядке.
Он тронул ее за подбородок, поднял к себе лицо. Ее глаза, кажется, не видели его. Это было как смотреться в запыленное зеркало. В радужке ее глаз двигались тени. Он коснулся губами ее лица.
Она дернулась, словно от удара тока. Отшатнулась от него, забилась, словно он пытался ее задушить, отчаянно взмахнула рукой, разбив стоявшую на подоконнике матовую стеклянную вазу с цветами.
— Не касайся меня! — взвизгнула она, съежилась от звука собственного голоса и перешла на шепот: — Не смей меня трогать.
Она вдруг заплакала, уголки губ поникли, лицо обернулось пугающей маской — он никогда прежде не видел ее такой.
— Я не то хотела сказать, Роджер, надо было сказать: не опускайся до меня, не пачкай о меня рук. Я схожу с ума, Роджер… я веду себя как сумасшедшая — бессмысленно, безумно, опасно… хуже всего, что бывало раньше…
Как бы она ни старалась, какими бы искренними ни были ее чувства, все равно все, что она говорила, звучало как монолог из какого-то фильма. Может быть, это означало, что в конце концов в фильмах есть правда. Может быть, кино учится у жизни. Он смотрел на нее и не мог решить: играет она роль или себя не помнит. И каково будет жить с ней всю жизнь, никогда не зная, что происходит на самом деле?
Она уставилась на осколки разбитой вазы, медленно опустилась на колени и принялась собирать их. Она смотрела только на свои руки, голос звучал монотонно, ныл, был пустым, измученным и жалким.
— Я совсем сумасшедшая. Может, это война… Нет, конечно, дело не в войне. Моя мать всегда говорила, что я распутница, такая же, как она была, но, по-моему, я хуже… она распутничала и получала от этого удовольствие, а я просто… просто… Представь себе, Роджер, милый, что было несколько недель назад. Один мужчина — он хотел меня, он не скрывал, что слышал, что обо мне рассказывают, он выражался очень наглядно… сказал, что видел снимки со мной, — он их описал, и я уверена была, что он не врет… и я сказала, да, я позволю ему заглянуть мне между ног, пока он будет удовлетворять сам себя, но прежде, чем задеру платье и спущу трусики, он должен дать мне тысячу фунтов… Он был из Сити, тысяча фунтов для него значительная сумма, но вполне возможная… Потом он захотел лизать меня, засунуть в меня язык — еще за тысячу фунтов… Потом он захотел, чтобы я его сосала… Потом ему еще много чего приходило в голову, а я только повышала плату… Когда он со мной покончил, набралось семь тысяч фунтов.
Она хлюпнула носом, попытавшись засмеяться.
— Я накупила акций. О господи… и отказалась снова с ним видеться. Сказала, он не достаточно богат, чтобы оплачивать меня постоянно…
Она не поднимала головы, и все складывала острые осколки стекла себе в ладонь.
— Ты должен избавиться от меня, Роджер. Забудь Париж, забудь девочку, которую ты знал, просто уйди от этой грязи, ты ведь и тогда знал, что со мной что-то не так, так просто уйди, оставь разгребать это кому-то другому или побей меня, бей, пока не заболят руки… Или женись на Энн Коллистер, сделай что-нибудь такое, чтобы мне стало больно. Оставь меня, расскажи всем, какая я… О господи, я не знаю, почему это делаю… Я хочу быть похожей на свою мать, может быть, я поверила тому, что она всегда обо мне говорила… Я ненавижу ее, я еще больше ненавижу себя, почему нельзя просто умереть и чтоб тебя забыли, какая разница…
В комнате было темно. Он смутно видел ее, стоящую на коленях под подоконником, цветы и разлитую на полу воду, слышал звон стекла о стекло.
И очень тихий вскрик.
«О, Сцилла, Сцилла, ради Христа…»
Он сгреб ее, вздернул на ноги. В свете из окна увидел острый осколок в одной руке, кровавые порезы на запястье, там, где она пыталась добраться до вен.
Он выбил осколок у нее из руки.
— Глупая сука!
— Вот так мальчик! — Она задыхалась, на губах пузырилась слюна. — Вот теперь ты начинаешь понимать. Почему ты меня не ударишь? Сделай мне больно, Роджер, проучи меня, заставь хорошо себя вести.
— Господи, ну и тряпка же ты, — сказал он. — И не докучай мне больше страшными сказочками про злодея из Сити…
— Это правда, ублюдок!
— И что из этого? Кому это интересно? Ты для меня больше не тайна, знаю, с кем имею дело. Ты бываешь слюнтяйкой, бываешь чокнутой… и стоит ли труда об этом говорить? Это ничего не изменит для тебя, это ничего не изменит для меня. Ты всегда будешь стервой, а я всегда буду тебя любить. Стоит ли тратить слова?
— Почему ты меня не убьешь? Сделай одолжение, убей меня.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что ты — моя судьба. Какая ни есть.
— И потому, что ты не убийца.
— О нет, я как раз убийца.
— Так что же тогда?
— Но моя судьба — не убивать тебя. Моя судьба — тебя любить.
Он потянул, и она склонилась к нему, опустила голову ему на грудь.
— Зачем? Зачем? Пощади себя, Роджер!
— Ох, малышка, ох, Сцилла, — я просто не могу.
— Почему нет?
Из одного пореза на запястье еще текла кровь. Пустяки. Она лизнула порез. Он поднял ее руку к губам и поцеловал кровь.
— Потому что так суждено.
— Ох, Роджер, ты говоришь, как Макс. Кто сказал, что так суждено?
— Не важно. Суждено. Это все, что тебе нужно знать.
Лето незаметно уходило, а Годвина все больше захватывали две навязчивые мысли. Он должен был понять, что делать со Сциллой, как им обоим выжить, пережить свою судьбу. Он вышвырнул в окно логику и благоразумие. Он должен был получить ее, только и всего. Она слишком давно обосновалась в его сердце и мыслях, чтобы теперь сдаться. Он превосходно сознавал, что его любовь превратилась в манию, возможно губительную, но не было уже смысла тревожиться из-за этого. Куда бы она ни завела его, он последует за ней. Странное было чувство: что-то вроде жуткой тишины, будто он наконец отдался течению. Не нужно было ничего объяснять. Он думал, что, возможно, это случилось, когда он увидел ее на коленях на полу, с залитым слезами лицом, жалко царапающую себя по запястью осколком стекла, пачкающую кровью хорошенькое платьице. В это мгновенье все его чувства к ней кристаллизовались: любовь, жалость, желание, почти мистическая потребность защищать ее от созданных ею самою кошмаров. Он верил — истинно или ошибочно, — что с ним ей будет лучше, чем без него. Что ей нужен кто-то, кто встанет между ней и бездной. Он не сознавал, что совсем забыл о себе. Его собственное благо больше ничего не значило. Да без нее и не могло быть ничего, ничего хорошего, одна пустота.
Вторая неотступная, превращающаяся в одержимость мысль была — отомстить за Макса Худа. Чем больше он узнавал сложный характер Худа, темную, больную сторону его души, тем важнее становилось отыскать человека, который устроил его смерть. Он должен был дать Максу покой, мир, которого тот никогда не знал при жизни. Это означало найти Панглосса. Но эта задача, видимо, граничила с невозможным. Тем не менее было несколько ниточек, дававших ему некоторую надежду.
Первое: Вардан использовал Годвина, чтобы ввести в заблуждение Панглосса. Удалось это или нет, но Годвин был частью уравнения.
Второе: Годвин участвовал в операции «Преторианец» — то есть опять же являлся частью уравнения.
Третье: Панглосс каким-то образом узнал об операции «Преторианец» и сообщил врагу. Годвин выжил по чистой случайности. Это было личное дело.
Четвертое: кто-то пытался убить Годвина на Беркли-сквер. Для кого-то Годвин был достаточно важной фигурой.
Пятое: связь Годвина со Сциллой Худ оказалась не такой уж тайной, как им представлялось. Были люди, которые знали. И один из них угрожал ему смертью.
Пока Годвин видел то, что оказалось на глазах: клочки и обрывки. Он понятия не имел, кто скрывается под именем Панглосс. Он не в состоянии был ускорить ход событий: не знал, с какой стороны нажать. Все, что он мог сделать, это быть на виду и терпеливо ждать. Коль скоро он составляет часть картины, возможно, вся картина со временем откроется ему.