Страница 65 из 125
Для этого переехал я в Бреславль, где Кунценберг имел свое постоянное жительство. Мои и других друзей усилия увенчались некоторым успехом: Кунценберг стал забывать о предсказании, потому что ничего не предвещало ему скорой смерти. Между тем время быстро летело, и скоро настал последний день года: это было семнадцатого апреля. Я пригласил Кунценберга и всех наших общих приятелей съехаться ко мне в этот день, с тем чтобы провести вместе полночь и не расставаться прежде этого опасного часа. «Какое несчастие, — думали мы, — может постигнуть Кунценберга в кругу нашем, когда он совершенно здоров, когда никакая опасность ему не угрожает, когда мы все будем за ним ухаживать, как нянька за ребенком до истечения определенного предсказанием часа? Лишь бы только полночь благополучно прошла: тогда все опасения наши будут кончены». Так рассуждали мы и, кажется, довольно основательно. Но вот уже часовая стрелка подвигается к цифре XII; вот уже слышен звон часов, извещающий роковой час полуночи.
Шампанское подано: мы выпили уже не за здоровье, а за действительное спасение приговоренного к смерти друга. Потом мы взяли его под руки, торжественно проводили до самой его квартиры и распростились с ним, осыпав его поздравлениями. Кунценберг, видимо, ожил сердцем, и камень свалился с его груди, когда он удостоверился, что предсказание Гольцмана не сбылось в предназначенный час. Прощаясь с нами, он всею душою радовался, что время испытания миновалось и что в первый раз со времени ночных посещений Гольцмана он проведет спокойную ночь. Он готовился уже лечь в постель, как вдруг послышалось ему, будто в его кабинете кто-то шаркает и роется в бумагах. Он берет свечу, отворяет дверь кабинета… вдруг раздается пистолетный выстрел. Слуга вбегает: и что же?.. на полу лежит окровавленный труп Кунценберга. В то самое время вор, забравшийся в кабинет, выскочил из окна, а часы, висевшие на стене, добивали двенадцать часов ночи. Слуга узнал в этом воре пленного француза!..
Ведь надобно же, чтобы на беду часы мои, как нарочно, были на этот раз впереди десятью минутами!.. {10}
* * *
Я знаю в Москве одного правдивого человека, который твердо уверен, что пока не явится ему друг его, с которым условились они видеться в час смерти, то он не умрет {11}.
* * *
«Более сорока лет тому назад я знал двух молодых людей, — рассказывает один из военных ветеранов, — они служили в Переяславском конно-егерском полку обер-офицерами: господин А. — православного вероисповедания и Ш. — лютеранского. Эти два молодые мои приятели были друзьями между собою. Они дали друг другу обет, что тот, кто из них прежде умрет, придет к оставшемуся в живых и скажет, что бывает с человеком по исходе души и что ожидает их в будущей жизни.
Несколько лет я не видал ни того ни другого, однако же знал, что один из них, именно Ш., умер. В 1836 году мне предстояла надобность быть в Тамбове, откуда в 25 верстах проживала в одном селе тетка моя. Я приехал к ней с намерением пробыть у ней несколько дней. В первый день моего приезда она рассказала мне об одном страннике, посвятившем себя Богу. Он ведет самую строгую жизнь, говорила она, так что, почитая себя недостойным входить в храм, часто становится у порога и, несмотря на холод, стоит босиком, носит монашеское полукафтанье и опоясывается ремнем.
— Не хотите ли видеть его? — спросила она меня. — Он теперь у меня.
Я попросил познакомить меня с ним. Странник, по приглашению моей тетки, пришел, и что же? Это был А. Я вскочил с места, подбежал к нему и вскричал:
— А., это вы?
— Да, это я, — отвечал мне странник, и мы с ним обнялись.
— Какими судьбами ты сделался таким?
Он объяснил мне, что по данному обету его друг явился ему не в сновидении, а наяву, рассказал, что испытывает душа по исходе из тела.
— А что именно, говорить мне запрещено, — прибавил А. — Но чтобы сколько-нибудь понять, что это такое, достаточно тебе видеть на мне вот эту свитку. Вот причина, по которой я, продав свое богатое имение, употребил деньги на богоугодные дела и хожу как бедный грешник, умоляя Господа о прощении грехов. Надеюсь, Господь меня не оставит» {12}.
* * *
И тогда братья дали друг другу обещание дать знак с «того света» (если он есть), когда один из них умрет, первым тому, кто останется жив. Шутку эту все забыли, но зимой 1908 — 1909 годов обещание само напомнило о себе. В одно из своих краткосрочных посещений особняка на Мойке неведомая сила ночью неожиданно подняла Феликса (Юсупова. — Е. Л.) с постели, она же и заставила его подойти к комнате Николая, запертой со дня его смерти: «Вдруг дверь открылась. На пороге стоял Николай. Лицо его сияло. Он тянул ко мне руки… Я бросился было навстречу, но дверь тихонько закрылась! Все исчезло» {13}.
* * *
Обе княгини были женщины отменно любезные и могли назваться красавицами… Жозефина очень часто разговаривала со мною об этой дружбе.
— …Мы никогда еще не расставались, и я думаю, что разлука будет для нас большим несчастием. Мало ли что случается? Одна из нас может умереть, нам не удастся проститься друг с другом… О, вы не можете представить, как эта мысль нас пугает! Правда, мы на этот счет взяли некоторые предосторожности, — продолжала Жозефина, улыбаясь, однако ж вовсе не шутя, — мы связали себя клятвою.
— Клятвою?
— Да. Мы поклялись друг другу, что если судьба приведет одну из нас умереть прежде и мы в эту минуту не будем вместе, то умершая должна непременно, не покидая еще земли, явиться к той, которая останется в живых…
Жозефина, уложив спать своих гостей, заснула сама крепким сном часу во втором утра. Засыпая, она даже, сверх обыкновения, ни разу не подумала о Казимире.
По ее догадкам, она спала уже более часу, как вдруг ей послышался тихий шелест, и на нее повеяло какою-то приятной весенней прохладою. Она проснулась. У самого ее изголовья стояла женщина в белом платье с остриженными волосами; на ней не было никаких украшений, кроме красного ожерелья на шее и черного пояса с стальной пряжкою. Несмотря на то, что в комнате горела одна ночная лампада, Жозефина рассмотрела все это с первого взгляда. Лицо этой женщины было покрыто, или, лучше сказать, на него было наброшено короткое белое покрывало; она стояла неподвижно и держала руки, сложив крестом на груди. В первую минуту испуга Жозефина не могла выговорить ни слова, а потом, когда хотела позвать своих девушек и разбудить гостей, белая женщина подняла покрывало и сказала тихим голосом:
— Не пугайся, мой друг, это я!
— Боже мой! — вскричала Жозефина. — Это ты, Казимира?.. Возможно ли? когда же ты приехала? — Она приподнялась, чтоб обнять свою невестку, но Казимира отступила шаг назад и прошептала едва слышным голосом:
— Не прикасайся ко мне, Жозефина! Еще не пришло время, когда тебе можно будет обнять меня и чувствовать, что ты меня обнимаешь. Я пришла проститься с тобою.
— Проститься?
— Да! разве ты забыла нашу клятву?
Тут Жозефина вспомнила все, и как вы думаете: испугалась или, по крайней мере, пришла в отчаяние? залилась слезами?.. Нет! она не чувствовала ни страху, ни горести; и то и другое овладело ее душою после, но в эту минуту она была совершенно спокойна.
— Итак, мой друг, ты умерла? — спросила она Казимиру.
— Да, я умерла в Париже. Мне отрубили голову… Тут тень Казимиры наклонилась и прошептала несколько слов на ухо своему другу.
— Потом, — продолжала Жозефина, — глаза мои сомкнулись, мне послышалось, что в вышине надо мною раздаются какие-то неизъяснимо приятные звуки, и я или заснула опять, или лишилась чувств — не знаю сама; но только все исчезло.
— А что такое шепнула она вам на ухо? — спросил я с любопытством.
— Не спрашивайте меня об этом, — прервала Жозефина, — эти слова умрут — да!.. Они должны умереть вместе со мною {14}.