Страница 63 из 125
Многие из знавших Долгорукова подтверждали этот рассказ его. Ежели бы один только раз видел он Апраксина, то можно было бы усомниться и сказать, что ему так это попритчилось. То же самое повторилось три раза и все наяву; это уж не бред и не призрак, а подлинное явление души умершего {6}.
* * *
Дельвиг и Н. В. Левашев условились в том, что кто первый из них умрет, тот обязан явиться к оставшемуся в живых с тем, что если последний испугается, то немедля удалиться. Левашев совершенно забыл об этом условии, как спустя немного времени после смерти Дельвига, вечером, читая книгу, увидел приближающегося к нему Дельвига. Левашев так испугался, что немедля побежал сказать о своем видении, конечно, исчезнувшем, жене своей, которая напомнила ему о сделанном между ними условии.
Я это несколько раз слышал от Левашева и от жены его, на дочери которых я впоследствии женился, причем замечу, что Левашев не только не был человеком впечатлительным, но по его образу мыслей и характеру подобное видение могло ему пригрезиться менее, чем всякому другому {7}.
* * *
«Поэт Дельвиг незадолго до смерти сидел вечером у своих хороших знакомых — какого-то богатого помещика, охотника до цветов, и его жены. Разговорились о видениях, о явлениях с того света. "Хотите, я к вам приду?" — сказал Дельвиг… "Придите!" — отвечали ему…
Разговор этот был забыт. Ему не придавали никакого значения. Когда умер Дельвиг, спустя некоторое время помещик, приятель поэта, сидел с женою вечером и разговаривал о том, как недавно чуть ли не на том же стуле беседовал с ним Дельвиг. Говоря об этом, помещик вставал, прохаживался по комнате и заглядывал в залу, где был балкон, куда в известное время выставлялись цветы. Ему показалось, что перед дверьми стоит большой куст роз, как бы забытый. Была темная пора вечера, когда еще не зажигают огня, и предмета, который стоял пред дверьми балкона, разобрать хорошо было нельзя. Когда разговор несколько умолк, помещик пошел к воображаемому кусту цветов, дабы его осмотреть; и увидал перед собою фигуру Дельвига в сюртуке, со сложенными на груди руками. Он бросился к жене, проговорив быстро: "Воды! Воды!" Она заметила его бледность, заглянула в залу и также увидела Дельвига. Потом призрак пропал».
«Слышано, — пишет мне Н. В. Берг, — в начале пятидесятых годов от М. А. Дмитриева у него в доме. Многие из присутствовавших были знакомы с упоминаемым лицом».
Этот случай, с некоторыми вариантами, но в главном сходно, описан в «Воспоминаниях прошедшего» И. В. Селиванова, слышавшего об нем от самой К. Г. Левашовой, жены А. Н. Левашова, лица, слишком известного в Москве {8}.
* * *
Два штаб-офицера, раненные в Финляндскую войну, привезены в столицу лечиться; один из них выздоровел, возвращался в армию и пришел проститься с товарищем, с которым был очень дружен; этот в шутку сказал, что если пуля невзначай угодит ему прямо в сердце, то навестил бы его с того света, сказал бы, что и каково там. Обещано, хотя и неравнодушно; — расстались. Прошел месяц, другой и третий; больной тихо оправлялся. В одну ночь видит во сне товарища. «Вот, я сдержал свое слово, — тот говорит ему, — я убит сегодня в сражении; здесь хорошо, но я еще не осмотрелся. Ты сходи к В. С. Тамаре и попроси у него себе книжку, что у него в коробу под фаянсовым сервизом: в ней все, что тебе нужно знать». Больной записал число и сновидение, а по приказам узнал, что товарищ действительно убит того числа в сражении. Сколь скоро смог, бросился к Василию Степановичу. Этот по своему обычаю руками и ногами отбивался от нового знакомства с человеком, совсем ему неизвестным; уступил, наконец, убедительной просьбе. Незваный гость объяснил ему причину посещения, рассказал все, как было, прочитал записку о сновидении и попросил приказать отыскать в коробе с фаянсовым сервизом заветную книжку. Тамара в первый раз в жизни слышал от него имя покойника, а о коробе с сервизом не знал и не ведал. Призван дворецкий, и тот не помнил в доме короба с фаянсовым сервизом. Хозяин потом сам не хотел отпустить от себя гостя без осмотра всех углов в своем доме. Дворецкий повел его в кладовую, оттуда в подвал. Там, в темном углу, под разным хламом стоял ящик с фаянсовым сервизом: из Англии в Константинополь, а оттуда, обогнув Европу, на корабле привезен в Петербург с другими вещами и оставался в забытьи по ненадобности. Что же? под сервизом, между листов оберточной бумаги, нашлось, в листах же, прекрасное издание «Подражание Иисусу Христу» Фомы Кемпийского, на французском языке. Василий Степанович обеими руками отдал его гостю.
Я смело могу прибавить к этому его рассказу только то, что Тамара не умел и в шутку сказать неправду или назвать вещь не своим именем {9}.
Призрак — обличитель
Приятно разъезжать по Германии: везде изобилие, просвещение, хорошие дороги, спокойные ночлеги; правда, не скоро там подвигаешься на почтовых, но зато и незачем спешить, везде для души и для глаз отрада. В особенности останутся мне всегда памятными романтическая Силезия и восхитительные берега Рейна. Может быть и оттого я несколько пристрастен к этим двум краям, что имел на досуге случай на них налюбоваться, когда был их военным гостем в 1813 году во время перемирия, и перед открытием кампании 1814 [года]. И как приятно посещать вторично такие места, когда уже все военные бури утихнут и к наслаждению, доставляемому красотами природы, присоединятся еще воспоминания о славных событиях, подобных тем, которые ознаменовали борьбу с западным исполином!
Это небольшое, но весьма философическое вступление ведет прямо к тому, о чем читатель, может быть, и не догадывается — к описанию одного странного случая появления призрака, привидения или духа. Этот рассказ будет весьма кстати в нынешнее время, когда и в Петербурге начали появляться привидения, и весь город говорит о честном и добропорядочном духе, который увещевает людей не играть в карты вообще и в банк в особенности. В 1822 году, возвращаясь из Парижа в Россию, я направил путь через Силезию, чтобы еще раз взглянуть на те прелестные места, где мы готовились некогда проливать нашу кровь за независимость народов, выкупив уже свободу собственного отечества. Я ехал не торопясь, стараясь останавливаться преимущественно в знакомых мне городах, именно в Герлице, Гольдберге, Швейднице, Лигнице, Яуэре и прочих, о которых воспоминание живо запечатлелось в моей памяти. Особливо желалось мне побывать в городе Яуэре, в котором, после кацбахского сражения, я пролежал более месяца в горячке, на попечении добрых хозяев трактира «Zum goldenen Löwen» («К золотому Льву»). Они заслуживали того, чтобы, своротив с большой дороги, я поблагодарил их еще раз, в качестве путешественника, за участие, оказанное в военное время незнакомцу воину. Приближаясь к Яуэру, я приказал немцу почтарю высадить меня у Золотого Льва, к знакомому мне трактирщику Готфриду Гольцману.
— Verfluchter Ort! —проворчал мой немец. — Es ist kein goldener Löwe mehr da!(Проклятое место! Уж нет там больше Золотого Льва!)
— Что это значит? — спросил я, но почтарь, не отвечая ни слова, ударил по лошадям и через несколько минут подвез мою коляску к трактиру «Zum guten Gewissen» («К Доброй Совести»).
Выхожу из экипажа, но не узнаю знакомого мне дома. Слова моего почтаря пришли мне на память, и я, соображая их со значением странной вывески трактира, стал подозревать, что тут должно таиться что-нибудь необыкновенное.
Время было обедать, и я, взяв номер в гостинице, сложил там свою поклажу и сошел в залу, где накрыт был общий стол, table d'hôte. Посетителей было человек до двадцати, всякого звания. Один из них, высокий, худощавый мужчина, с черными усами и с прусским железным крестом в петлице, обратил на себя мое внимание. Я пожелал быть его соседом за столом, уверенный, что два отставных воина, которые в одно время сражались за одно дело, найдут о чем потолковать. В самом деле, как скоро кушанье было принесено, я поместился рядом с ним. Скоро мы завязали разговор. Сосед мой был отставной майор прусской службы, уроженец яуэрский. В кацбахском сражении он был тяжело ранен, оставил службу, женился, овдовел и остался совершенно одиноким; теперь ему нет другого утешения, как курить табак, играть в тарок и читать политические новости, до которых он страстный охотник. Из его слов я мог заключить, что он пользовался от раны в Яуэре в то самое время, когда я там же лечился от болезни. Это обстоятельство еще более сблизило нас, и само собою речь дошла до расспросов: с кем я был знаком? Кто меня пользовал? Где я квартировал? И тому подобное. При этом случае я расспросил его о прежних моих хозяевах, здравствуют ли они и почему не содержат более трактира «Zum goldenen Löwen». — Тут пруссак мой испустил тяжелый вздох, поднял глаза к небу и таинственно шепнул мне: «Hier liegt etwas Unbegreifliches!» (Здесь есть нечто непостижимое!); потом прибавил: «Вашего доброго хозяина давно уже нет на свете: он… умер в 1817 году; но кончина его сопряжена с такими чудесными обстоятельствами, что вы, может быть, им с трудом поверите, хотя в их достоверности нет никакого сомнения. Если вы желаете знать все подробности этого происшествия, то никто не может их вам рассказать обстоятельнее моего, потому что тот самый, через которого все дело обнаружилось, был моим лучшим другом… но и его уже нет более на свете!..» Тут мой майор опять вздохнул, впал в задумчивость, и слеза тихо покатилась по его щеке. После краткого молчания, которого я не смел прерывать своими любопытными расспросами, почтенный сосед мой, обращаясь ко мне, сказал: «Молодой человек, знаете ли вы, как тяжело для человека, одинокого на земле, лишиться единственного друга?.. Дай вам Бог никогда этого не испытывать! Преждевременная кончина моего друга ознаменована самыми непостижимыми явлениями и имеет тесную связь с обстоятельствами смерти Гольцмана. Но, может быть, вы не охотники до сверхъестественных происшествий, и рассказ мой покажется вам…?!» Я упрашивал его не томить более моего любопытства и уверял его, что я страстный охотник до всего чудесного и допускаю некоторые сверхъестественные и необыкновенные происшествия. «Очень хорошо, я расскажу вам эту историю, только подождите пока отобедаем. Вы знаете, что есть всякие люди: одни ничему не верят, другие чересчур суеверны; суждений тех и других я желал бы избегнуть, потому что это дело мне слишком близко к сердцу». — «Да не угодно ли вам будет, господин майор, сказал я, пожаловать после обеда в мою комнату? Там, кроме меня, слушателей никого не будет». Он охотно согласился. Так, отобедавши, мы приказали принести нам кофе в мой номер, и там добрый майор, закурив свой канастер, начал следующий рассказ.