Страница 50 из 125
В наше время суеверие насчет комет очень уменьшилось — с тех пор как перестали бояться солнечных затмений, на явления комет взирают уже с равнодушным любопытством. Напротив, астроном тем с большим вниманием ловит благоприятную минуту для приобретения ближайших сведений о свойстве сих загадочных тел {9}.
* * *
Мы отметили все важнейшие и выдающиеся факты в истории человеческих суеверий и предрассудков, связанных с небесными кометами. Из этой истории с несомненностью явствует один важный вывод: все эти суеверия и предрассудки были измышлениями книжников, людей ученых, а не были отнюдь «гласом народа». Нечего говорить о Плинии и западных схоластиках; и ветхозаветные пророки были учеными поэтами и публицистами, а отнюдь не выразителями народных воззрений, с которыми они, напротив, всеми силами боролись. Русские летописцы, часто не «мудрствующие лукаво», по вопросу о кометах находились сначала под сильнейшим влиянием греческих хронографов, а потом уже у них выработалась на этот счет и своя манера, мало чем уступавшая схоластической.
Из летописей и хронографов, через посредство книжников и грамотеев, суеверный взгляд на невинные небесные кометы распространился и в русском народе. Мы уже знаем, что говорили о комете 1858 года пермские мужички. Белорусы видят в появлении на небе кометы предзнаменование эпидемии (Этнографическое обозрение. 1892. № 2. С. 33). У малороссов существует примета: «тильки явиться на неби метла, то буде война» ( Чубинский. Труды экспедиции в Западно-Русский край. Т. III. С. 451). В центральных великорусских губерниях комету считают предвестницею бедствий: града, пожара, засухи, войны, и «наказанием от Бога». Иные мудрствуют так: если хвост кометы обращен кверху, то будет война; если вниз — мор. Третьи утверждают, что кометы предвещают вообще «важные события», и в доказательство указывают, будто бы перед уничтожением крепостного права комета лежала на небе в продолжение шести недель (Этнографическое обозрение. 1896. № 3. С. 196).
Что это все взгляды, навеянные книжными теориями, — в том нет никакого сомнения. Особенно замечательно, что в народе распространено еще и другое воззрение на кометы, исключающее приведенные нами выше мудрствования грамотеев и гораздо более соответствующее общему тону народного миросозерцания.
«Божья планета не может предвещать худа» (там же). В частности же: «метлы (то есть кометы) небо подметают перед Божьими стопами» ( Даль В. И.Пословицы русского народа. Т. II. С. 276). Здесь сказался чисто народный мистически-благочестивый взгляд русского человека, который в звездах видит глаза небесных ангелов Божьих, в громе и молнии — колесницу святого пророка Илии, а в млечном пути — путь пророка Моисея на небо.
Точно так же в народных приметах метеорологического характера кометы совсем не представляются грозными призраками, провозвестниками Божественного гнева, а, напротив, самыми невинными светочами. Появление кометы, гласят народные приметы, предвещает жаркое лето и холодную зиму, а также — хороший урожай винограда. Хотя ученые отвергают правильность этих примет, но для нас важно не то: важно убедиться, что связанные с кометами мрачные суеверия и предрассудки отнюдь не идут из тайников неразгаданной еще до сих пор народной души, во многом опередившей нашу науку, — а суть праздные измышления досужих книжников, только потом распространившиеся в народной массе {10}.
Глава XX
« Помоги Бог благополучно совершить путь. Все предосторожности приняты» {1}
Понедельник считается несчастным днем для выезда в путь {2}.
* * *
Туркул был отъявленный противник суеверия… И что ж? Такой человек, как он, имел сильный предрассудок, тщательно скрываемый, который однако ж чиновники его разгадали; он боялся пускаться в дорогу в понедельник. Когда государем, ехавшим в Варшаву, назначен был министру для прибытия туда же такой день, что по расчету времени ему нужно было выехать из Петербурга в роковой день, он медлил так, чтобы сесть в экипаж после полуночи. Мы разгадали это потому, что он довольно неискусно хитрил; вечером в понедельник, когда все было готово к отъезду, выдумывал разные дела, заставлял нас писать бумаги, вовсе не спешные, к его подписанию, переправлял их без надобности, давал по нескольку раз переписывать и все это для того, чтобы дотянуть время до полуночи. Когда же час этот пробил, то хотя бумаги не были готовы, приказывал их прислать к нему в Варшаву, а сам прощался и уезжал.
Надо же, чтобы случай оправдал эти суеверные опасения. В последний раз, отправляясь в путь, он отступил от своего правила и уехал в понедельник вечером. В дороге он тяжко заболел своим хроническим недугом и, привезенный в Варшаву в отчаянном положении, чрез несколько дней умер {3}.
* * *
И доктор Арендт советует мне подкрепить ногу свою морскими банями, и министр отпускает меня недели на три, и Василий Перовский дает мне коляску, и я еду, хотелось бы завтра встретить свой 39-й год, то есть, прошу не ошибиться, свои 38 лет на большой дороге, хотелось бы, по крайней мере, послезавтра, в воскресенье, хотя 13-е число не так-то благоприятно, но не удастся все к отъезду изготовить. Там понедельник, тут и думать нечего ехать: придется отложить свою поездку до 15-го. (Из письма П. А Вяземского жене. 11 июля 1830 г.) {4}
* * *
Говорят, Государь Николай Павлович считал понедельник днем тяжелым и никогда не выезжал в дорогу по понедельникам, а обыкновенно в воскресенье после литургии {5}.
* * *
По желанию матери, обычай сиденья и молитвы перед дорогой был соблюден {6}.
* * *
Мне было тринадцать лет, когда меня решили отдать в благородный пансион. День отъезда моего из дома останется незабвенным в моей жизни. Карета уже была заложена и стояла у крыльца… Дедушка, как будто не замечая никого, прямо подошел ко мне, обнял меня, крепко поцеловал, перекрестил и произнес: «Господь с тобою! Учись прилежно, этим ты утешишь свою мать и меня… В субботу я сам за тобой приеду…» И он еще раз поцеловал и перекрестил меня. Все на минуту присели и потом поднялись {7}.
* * *
Наконец, настал благословенный 1825 год. Дядя Ильин вызвал меня в Петербург. Ужасно холодно и натянуто было мое прощание с отцом. Выходя из ворот, лошади каким-то странным образом попятились. Никифор тотчас же заметил: «Это значит, что он не воротится назад!» Говорите же теперь против народных поверий! Маменька провожала меня до Олишевки, где жил дядя Шрамченко. С горькими слезами я простился с нею и, разумеется, навсегда! {8}
* * *
Во время квартирования в Любомле со мною много случалось приятного и неприятного и между прочим впал было паки в суеверие по одному случаю. Генералу, у которого я уже постоянно правил должность бригадного адъютанта, предписано было осмотреть бригады его полка: Екатеринославский кирасирский, Александрийский гусарский и татарский уланский и сверх того полк казачий Попова 9-го и роту артиллерии полковника Глухова, которая квартировала в Кобране. По исполнении сего, возвращаясь из Кобрана к своему полку в Любомль, остановились в одном местечке кормить все, что есть хотело. Из сего местечка выезжая по узкому и долгому переулку, встретили весь штат церкви, возвращающийся с кладбища, погребши умершего или умерших. Проехав сей переулок, должно было ехать версты три или четыре по самой неисправной гребле (плотине), хотя и поневоле ехали мы по ней очень тихо, но за всем тем у нас сперва лопнула ось под кухнею, потом испортилось переднее колесо у кареты, что заставило меня выйти из коляски, в которую сел генерал с супругою, и остаться для распоряжения поправкою испортившегося. Не отъехали они и версты, как переломилась ось у брички, в которой ехали две девушки. Итак: из четырех запряжек одна только коляска вытерпела ужасные между остатками леса выбои, послужила доехать генералу с супругою и девушкам до первой деревни, которая довольно далеко отстояла от сокрушительной плотины, и они приехали в нее довольно поздно, а я, исправя поврежденное, прибыл туда уже по восходе солнца, ибо и после плотины ехал довольно большую дистанцию лесом, по пнистой и кореньями перепутанной дороге. Этот-то случай заставил меня перебрать все слышанные встречи с духовными и приключения, по них последовавшие, потом не удивлялся уже тому, из чего распространилось общее мнение, что встреча с духовною особою предвещает неприятности, во избежание коих ворочаются назад и другие средства употребляют. И я, грешный, даже теперь имею слабость, хоть не ворочаюсь при таковых встречах, но всегда вспоминаю бывшее со мною и опасаюсь еще новой неприятности, особенно после подтверждения сего неосновательного мнения одним, уже в 1824 году случаем. Того года 23 апреля поехал я из деревни в город на именины к учителю гимназии и первая встреча на дороге была с каким-то священником или диаконом, а может быть, то был и дьячок или пономарь, но только твердо знаю, что церковного штата. Я мысленно просил у него благословения, плевал в зад ему сквозь кулак и как у меня не случилось тогда ни булавки, ни иголки или чего-либо другого ему вслед кинуть, то я, прорвав у шинели тафту и вырвав клок ваты, бросил ему вслед. Казалось, все исполнил, покойно приехал к имениннику, весело провел между гостями его время и забыл про встречу. После обеда выпросился я у именинника на базар с тем, чтобы, купивши огородных семян, возвратиться к нему. Лишь только, остановясь против семянниц, сошел я с дрожек, вдруг несется с горы тройка в телеге без кучера и прямо на мои дрожки; коренная ударила грудью в заднюю рессору, перешибла все листы оной и от сего же удара на круги передней оси дерево раскрошилось, а железо изогнулось, весь переплет передка с рессорами подался вперед оси… рессорою щелкануло коренную мою лошадь, она, испугавшись, понесла, пристяжная еще пуще; кучер мой, которого еще ударом тройки кинуло на зад коренной моей лошади, упал, запутался ногою в вожжи и тащился на них почти полверсты по мостовой, о которую избил бока, особенно голову, и если бы не случился по счастью тут лекарь, который, взявши вольного цирюльника, приказал на том же месте пустить ему кровь, то я неминуемо бы простился на век с моим кучером; притом и коренная лошадь об насунувшиеся к ней рессоры, скакавши, жестоко избила себе задние ноги, так что ее несколько времени должно было лечить. Теперь осуждайте мою слабость, что я, повстречавшись с кем-либо из служителей церкви, как будто жду чего неприятного. Сам чувствую, что в сем заблуждаюсь, но сии жестокие два приключения не позволяют истребить мысли сей {9}.