Страница 107 из 124
Он нажал на кнопку воспроизведения.
Чуда не произошло.
В огорчении он опустился на землю рядом с Юдифью, которая сидела в слабой тени автомобиля. Горячее железо жгло спину. Это было совсем не то, что тень скалы, но и это было хорошо – по крайней мере, хоть на минутку уклониться от знойного, немилосердного света. Юдифь посмотрела на него. Он помотал головой: ничего не вышло.
Как бы ему хотелось хоть на несколько часов исчезнуть из палящего зноя, чтобы передохнуть, набраться сил, всё обдумать. Особенно думать ему становилось всё тяжелее. Мысли всё больше и больше запутывались, как в болезненном бреду. Он уже не мог точно сказать, что для него важнее – найти батарею или воду. Смутные, безумные картинки колыхались в сознании, он видел самого себя, как он изнемогает и умирает в пустыне. Всё было так, будто он больше не бодрствовал, а спал с открытыми глазами. От этих видений он испуганно встрепенулся, на какой-то миг пришёл в ясное сознание – и его обуял страх, великий и непостижимый, что он умрёт, так и не увидев запись, которую несёт с собой. Этого не могло быть. Подобной несправедливости не бывает. Ведь всё было уже так близко и реально, – невозможно, чтобы он потерпел поражение у самой цели.
– Скажи, – прошептал он наконец, – ведь опасность всё же не смертельная, а? Ведь мы всё время идём на запад; должна же где-то тут быть Синайская дорога, а?
Она вначале никак не отреагировала, безучастно глядя перед собой.
– Я больше не знаю, где мы, – ответила она через некоторое время.
– Но не могли же мы перейти эту дорогу, даже не заметив её, а?
Сколько лет плутал по пустыне народ Израиля? Сорок, насколько он мог припомнить.
Вот и они теперь заблудились на этом маленьком пятачке. Они не проходили никакую дорогу. Им не попадалось ничего, что хоть отдалённо напоминало бы её…
Юдифь посмотрела на него. Вид у неё был измождённый, смертельно измождённый.
– Твой телефон правда больше не включается?
Он помотал головой. Она вздохнула и снова уставилась в никуда:
– Как раз тогда, когда он действительно нужен…
Они сидели. Солнце поднималось все выше, тени укорачивались. Казалось невозможным когда-нибудь встать отсюда. Они останутся тут сидеть, пока солнце не перевалится через крышу автомобиля, чтобы изжарить их. Стивен достал пакет, извлёк из него камеру, которая казалась на удивление маленькой, чуть больше записной книжки, и такой лёгкой. Он взвесил её на ладони.
– Ты думаешь, это всё правда? – спросила Юдифь, наблюдавшая за ним.
– Что именно?
– На вид она совсем новая.
Стивен повертел её в руках:
– Она и есть новая. Вообще-то, её даже ещё не сделали.
– А если мы выйдем отсюда и отвезём её в Японию, что тогда будет?
– Не знаю. – Голова могла лопнуть, если раздумывать об этом. – Они её разберут, узнают, как она действует, и потом снова соберут. Японцы всегда так поступают.
– И кто же тогда её изобрёл?
Стивен хотел ответить, но его вялые, затуманенные мысли завязались узлом и затормозились. Ответа не было. Слишком много всяких «но» и «если». Уравнение из одних неизвестных.
Но если убрать все «если и но»…
– Хороший вопрос, – с усилием выдавил он, глядя на камеру в своих руках.
Если этот аппарат действительно странствовал сквозь время, произойдя, собственно, из будущего, которое наступит лишь через три или четыре года, если рассматривать всё, что произошло, как непреложное…
…тогда это значит, что им кое-что известно о будущем. Нечто такое, что внушало ему страх. Нечто, чему неотвратимо суждено быть.
Юдифь произнесла это вслух:
– Единственный ответ: этого не произойдёт, – рассуждала она сама с собой, непредвзято, объективно, шаг за шагом, как человек, идущий по незнакомой дороге с любопытством, что же там за поворотом, – а дорога петляет, и ему не видно, где же она кончается. – Тут нет никаких вариантов. Хоть мы думай, хоть не думай, а камера в Японию не попадёт. То есть… – Теперь она поняла это. Глаза её стали противоестественно огромными.
– Да, – только и сказал Стивен.
Вот то, что зовется судьбой. Он держал её в руках. Усталым движением он сунул маленький аппарат, пластиковый корпус которого выглядел таким новеньким, назад в сумку, в ватные клочки.
– Идём дальше.
Жажда становилась нестерпимой. Отчаянный крик о воде, о жидкости раздавался из каждой клеточки организма. Или найти хотя бы батарейки. Он сам точно не знал, каким образом, но это тоже могло бы утолить жажду.
Ноги двигались сами по себе. Лёгкие работали, как кузнечные мехи. Весь мир давно испарился, осталось только это плоское, каменистое плато прямо перед ними.
Идти им осталось недолго. Они были обречены. Он забыл, почему, но судьба их была решена бесповоротно. Ангел смерти уже указывал на них, выжигая из них последние капли жизни. Они уже давно не потели больше. В голове Стивена возникла мысль, странно настойчивая и бессвязная.
– Надо было нам переспать, – сказал он.
– Что? – испуганно встрепенулась Юдифь.
– Если мы здесь погибнем, будет жаль, что мы так и не трахнулись.
Она посмотрела на него взглядом, в котором мелькнула обида:
– Это всё, что тебе надо в жизни от женщины?
Вот и было ему над чем поразмыслить ближайшие сто или тысячу километров.
И вдруг перед ними возникла эта фигура. Мужчина верхом на верблюде. Бедуин, глядевший на них сверху своими загадочными глазами. Стивен таращился на него, пока Юдифь что-то ему говорила. Он разобрал только слово «Синай».
Сын пустыни невозмутимо указал рукой совсем в другом направлении.
Юдифь спросила ещё что-то – наверное, воды. Но бедуин с сожалением вскинул голову и брови арабским жестом отрицания. У него нет воды, а может, он просто не хотел делиться. У него был верблюд, который всегда доставит его до места раньше, чем он захочет пить.
– Салям алейкум, – попрощался тот, как будто для него было привычным делом встречать в пустыне заплутавших путников, и перед тем как взяться за поводья своего верблюда, он снова надел на голову тонкую металлическую дугу наушников, которую на время разговора спустил на шею.
– Вот же! – вырвалось у Стивена. Он указал на наушники. – Что это?
Бедуин непонимающе посмотрел на него и снова снял наушники. Бросил на Юдифь вопросительный взгляд. Она что-то сказала ему, после чего он извлёк из недр своего бурнуса серебристый кассетный аудиоплэйер и показал его Стивену.
– SONY-плэйер, – сказал он с горловым арабским акцентом.
– Плэйер! – прохрипел Стивен. – Настоящий SONY-плэйер!
Безумный, гогочущий смех исторгся из его пересохшего горла, сотряс его, грозя разорвать на куски его умирающее тело.
– Стивен! – воскликнула Юдифь. – Что с тобой?
Гордый сын пустыни, очевидно оскорблённый смехом Стивена, с каменным лицом засунул аппарат назад, под светлое, длинное одеяние.
– Нет, подождите! – крикнул Стивен, протягивая руку. – Простите меня. Мне очень жаль. Юдифь, пожалуйста, скажи ему, что я прошу прощения. Спроси его, не даст ли он нам батарейки. Пожалуйста!
– Зачем тебе эти батарейки?
Он и сам толком не знал, зачем. Но батарейки были очень важны. А то, что это именно SONY-плэйер, было очень смешно. Когда он был маленький, ему всегда хотелось такой, и на свои первые заработанные деньги он наконец купил его.
– Спроси его!
Она что-то сказала по-арабски. Стивен и не знал, что она говорит по-арабски. Он так многого о ней не знал, а теперь было уже поздно узнавать.
Бедуин оглядел его с ног до головы и отрицательно мотнул головой снизу вверх. Стивен сунул руку в карман брюк, нашёл смятую купюру – это был целый полтинник, – лихорадочно расправил её и протянул бедуину:
– Батарейки, пожалуйста! Я плачу за них пятьдесят долларов!
– Стивен, что такое? Дались тебе эти батарейки. На что они тебе? Не смеши людей…
– Пятьдесят долларов! – упрямо повторил Стивен. – Только за батарейки!
Араб положил ладони на луку своего седла, взявшись за поводья, и что-то сказал Юдифи. Верблюд тем временем смотрел на странников с тупым равнодушием.