Страница 3 из 54
Но в этот момент крик в черных одеждах проник в комнату, оттолкнул служанок, пробежал на четвереньках от стены к стене и упал в углу, оглушая и извиваясь, будто в приступе священной болезни. В конце концов он перешел в нескончаемые рыдания.
– Элее пришлось намного хуже, – сказала Этис, извиняясь, как бы прося у Гераклеса прощения за поведение своей дочери. – Трамах был не только се братом; он был ее кириосом – законным защитником, единственным мужчиной, которого Элея знала и любила…
Этис повернулась к девушке. Та содрогалась в рыданиях, забившись в темный угол, словно хотела занимать как можно меньше места или слиться с тенями, как черная паутина, и поднимала руки к лицу; ее чересчур широко раскрытые глаза и рот превратились в три круга, закрывавшие все лицо. Этис сказала:
– Хватит, Элея. Ты же знаешь, что не должна покидать гинекей, тем более в таком состоянии. Так выражать боль перед гостем!.. Так не поступают достойные женщины! Возвращайся в свою комнату! – Но девушка лишь зарыдала сильнее. Этис воскликнула, поднимая руку: – Больше я приказывать не буду!
– Позвольте, госпожа, – взмолилась одна из рабынь и поспешно опустилась на колени рядом с Элесй, шепча ей слова, которые Гераклес не расслышал. Скоро рыдания перешли в невнятное бормотание.
Когда Гераклес вновь взглянул на Этис, он увидел, что она смотрит на него.
– Что произошло? – спросила Этис. – Капитан стражи сказал мне только, что один козопас нашел его мертвым недалеко от Ликабетта…
– Лекарь Асхил утверждает, что это были волки.
– Много же должно было быть волков, чтобы управиться с моим сыном!
«Да и с тобой тоже, благородная женщина!» – подумал он.
– Несомненно, их было много, – кивнул он.
Этис начала говорить неожиданно мягко, не обращаясь к Гераклесу, как бы читая в одиночестве молитву. На ее бледном угловатом лице снова засочилась кровь изо ртов красноватых царапин.
– Он ушел два дня назад. Я простилась с ним, как всегда, ни о чем не беспокоясь, ведь он уже был мужчиной и мог о себе позаботиться… «Я буду охотиться целый день, мама, – сказал он. – Набью для тебя суму перепелками и дроздами. Расставлю силки на зайцев…» Он собирался вернуться ночью. Не вернулся. Я хотела побранить его за задержку, но…
Рот ее вдруг раскрылся, будто готовый произнести огромное слово. На мгновение она так и застыла: напряженная челюсть, темный овал пасти, окаменевшей в тишине. [3]Затем она потихоньку закрыла его и прошептала:
– Но я не могу побранить Смерть… она не вернется в обличье моего сына, чтобы просить прощения… Мой любимый сынок!..
«Сама нежность в ней страшнее, чем рык героя Стентора», – в восхищении подумал Гераклес.
– Боги иногда несправедливы, – сказал он так, словно это было невинное замечание, но в глубине души он так и думал.
– Не упоминай о них, Гераклес… О, не упоминай бегов! – Рот Этис содрогался от гнева. – Это боги вцепились клыками в тело моего сына и смеялись, когда вырвали и сожрали его сердце, в упоении вдыхая теплый запах его крови! О, не упоминай при мне богов!..
Гераклесу почудилось, что Этис безуспешно старалась унять свой собственный голос, который громко стонал в ее глотке, заставляя умолкнуть все вокруг. Рабыни обернулись и глядели на нее; даже сама Элея умолкла и слушала мать со смертельным почтением.
– Зевс Кронид сломил в самом цвету последний дуб этого дома!.. Проклинаю богов и их бессмертный род!..
Раскрытые руки ее поднялись вверх в страшном, прямом, почти указующем жесте. Потом, медленно опустив их и понизив голос, она добавила с внезапным презрением:
– Лучшая хвала, на которую могут надеяться боги, – наше молчание!..
И это слово, «молчание», разбилось тройным воплем. Звук проник в уши Гераклеса и не покидал его на пути к выходу из этого мрачного дома: ритуальный тройной крик рабынь и Элей; их раскрытые, вывернутые рты, слившиеся в одну глотку, расколовшуюся на три разные, пронзительные, оглушительные ноты, извергали на три стороны погребальный рык пастей. [4]
2 [5]
Рабыни подготовили тело Трамаха, сына вдовы Этис, как заведено: ужас рваных ран натерли мазями из лекифа; проворные пальцы рук вскользь прошлись по истерзанной коже, смазывая ее душистыми маслами и благовониями; тело, одетое в чистые одежды, завернули в тонкий покров плащаницы, оставив открытым лицо; челюсть туго подвязали, чтобы скрыть жуткий зевок смерти, а под маслянистый язык положили обол, предназначенный для оплаты услуг Харона. Затем ложе убрали миртом и жасмином и положили на него труп ногами к двери – целый день будет длиться бдение; серая тень небольшого Гермеса-покровителя стерегла останки. На входе в сад амфора с водой из храма – арданион – послужит знаком горя и очистит прощающихся с телом от встречи с неведомым. После полудня, когда стало звучать больше соболезнований, наемные плакальщицы затянули свои фальшивые песнопения. К вечеру вдоль садовой дорожки зазмеилась череда людей: каждый молча ждал во влажном холоде деревьев своей очереди, чтобы войти в дом, пройти перед телом и выразить соболезнования родственникам. Роль амфитриона выполнял Дамин из дема Клазобион, дядя Трамаха: он владел кораблями и серебряными шахтами в Лаурионе, и его присутствие привлекло многих. Тех же, кто пришел в память о Мерагре, отце Трамаха, осужденном и казненном за предательство демократии много лет назад, или в знак уважения к вдове Этис, унаследовавшей бесчестие своего мужа, было мало.
Гераклес Понтор пришел на заходе солнца, потому что он тоже решил принять участие в экфоре – траурном шествии, которое всегда проводилось ночью. С церемониальной медлительностью он вошел в темную прихожую, влажную и холодную, с маслянистым от запаха благовоний воздухом, обошел вокруг тела, следуя за извивающейся чередой посетителей, и молча обнял Дамина и Этис, закутанную в черный пеплум и шаль, покрывавшую голову на манер капюшона. Не было сказано ни слова. Его объятие было одним из многих. Среди ожидавших людей он смог различить некоторых знакомых и незнакомых: там были благородный Праксиной с сыном, прекрасным Анфисом, о котором говорили, что он был одним из лучших друзей Трамаха; были там Изифен и Эфиальт, два известных торговца, несомненно, пришедшие из-за Дамина; был, к удивлению Гераклеса, и Менехм, скульптор и поэт, как всегда, небрежно одетый, который нарушил правила и тихо заговорил с Этис. Наконец, на выходе, во влажной прохладе сада, ему почудилось, что он увидел коренастую фигуру Платона, ожидавшего среди посетителей, еще не зашедших в дом, и он заключил, что приход философа вызван памятью к давней дружбе с покойным Мерагром.
Траурная процессия, идущая к кладбищу по Панафинейской дороге, казалась огромной извивающейся тварью: в начале головы колебалось раскачивавшееся на плечах четверых рабов тело; за ним шли ближайшие родственники – Дамин, Этис и Элея, – погруженные в скорбное молчание, гобойщики, юноши в черных туниках, ожидающие начала ритуала, чтобы заиграть; и наконец, белые пеплумы четырех плакальщиц. Тело твари составляли друзья и знакомые семьи, шагавшие двумя рядами.
Процессия вышла из Города через Дипилонские ворота и двинулась по Священной дороге, вдали от света жилищ, во влажной и холодной ночной дымке. Камни Керамика изгибались и подрагивали в свете факелов; свет то и дело выхватывал фигуры богов и героев, покрытые мягкой смазкой ночной росы, надписи на высоких стелах, украшенных волнистыми силуэтами, и строгие урны, увитые ползучим плющом. Рабы осторожно опустили тело на погребальную поленницу. Гобойщики запустили в воздух извилистые трели своих инструментов; плакальщицы танцевальным движением разорвали свои одежды и затянули колеблющийся холод песнопений. Начались возлияния в честь богов умерших. Присутствующие разошлись, чтобы наблюдать за ритуалом: Гераклес устроился поблизости от огромной статуи Персея; отрубленная голова Медузы, которую герой держал за змеиные волосы, была как раз на уровне его лица и, казалось, глядела на него вытаращенными глазами. Кончились песнопения, прозвучали последние слова, и золотистые головы четырех факелов прикоснулись к краю поленницы: многоголовый Огонь, извиваясь, взметнулся, и его многочисленные языки всколыхнули холодный и влажный воздух Ночи. [6]
3
Метафоры и образы, связанные со «ртами» или «пастями» и с «криками» и «ревом», занимают, как уже, наверное, заметил внимательный читатель, всю вторую часть этой главы. Для меня очевидно, что перед нами эйдетический текст.
4
Удивительно, что Монтал в своем эрудированном издании оригинала ни разу не упоминает о сильном эйдезисе в тексте, явственном по крайней мере в этой первой главе. Хотя возможно также, что он не был знаком с этим интересным литературным приемом. Для примера я откровенно (ибо переводчику следует быть откровенным в примечаниях; выдумка – привилегия писателя) расскажу любопытному читателю, как я открыл образ, скрытый в этой главе. Я приведу краткую беседу, состоявшуюся вчера с моей подругой Еленой, моей образованной и очень опытной коллегой. Тема всплыла в разговоре, и я с восхищением рассказал ей, что «Пещера идей», книга, которую я начал переводить, – Эйдетический текст. Она неподвижно наблюдала за мной, держа левой рукой хвостик одной из черешен со стоявшей рядом тарелки.
– Какой текст? – переспросила она.
– Эйдезис, – пояснил я, – это литературный прием, выдуманный древнегреческими писателями для передачи паролей или секретных сообщений в своих сочинениях. Он заключается в повторении определенных метафор или слов, выделив которые проницательный читатель может получить какую-то идею или образ, не связанные с оригинальным текстом. Аргинуз Коринфский, к примеру, сумел с помощью эйдезиса скрыть в длинном стихотворении, на первый взгляд посвященном полевым цветам, подробнейшее описание любимой девушки. А Эпаф Македонский…
– Как интересно, – скучая, улыбнулась она. – И что, хотелось бы знать, прячется в твоем анонимном тексте «Пещеры идей»?
– Когда переведу все – узнаю. В первой главе чаще всего Повторяются слова «волосы», «гривы» и «рты» или «пасти», которые «кричат» или «рычат», но…
– «Гривы» и «рычащие пасти»?… – запросто прервала меня она. – Может речь идет о льве, как считаешь?
И съела черешню.
Я всегда ненавидел эту женскую способность без усилий достичь истины, пройдя по кратчайшему пути. Теперь уже я застыл, вытаращив на нее глаза.
– Лев, ну понятно… – пробормотал я.
– Непонятно только, – продолжала Елена, не обращая на меня внимания, – почему автор считал идею льва настолько секретной, чтобы скрыть ее с помощью этого… как ты сказал?
– Эйдезиса. Узнаем, когда закончу перевод. Эйдетический текст можно понять, только прочитав его от корки до корки, – сказал я, думая: «Ну ясно, лев… Как же мне раньше б голову не пришло?»
– Ладно. – Для Елены разговор был окончен, она поджала длинные коги, которые раньше были вытянуты на стуле, поставила тарелку с черешней на стол и поднялась. – Значит, переводи дальше, потом расскажешь.
– Удивительно только, что Монтал ничего не заметил в рукописи… – сказал я.
– Ну, напиши ему письмо, – предложила она. – И его уважишь, и себя покажешь.
И хотя я изобразил несогласие (чтобы она не заметила, что одним махом решила все мои проблемы), в конце концов так я и сделал.
5
«Папирус маслянистый на ощупь; пальцы скользят по его поверхности, как по маслу; в центре он шелушится хрупкими чешуйками», – так описывает Монтал листы папируса начала второй главы рукописи. Может быть, при его изготовлении были использованы листья разных растений?
6
Кажется, главные элементы эйдезиса в этой главе – «холод» и «влажность», а также «извивающееся» и «колеблющееся» движение во множестве вариантов. Речь может идти о море (это было бы очень по-древнегречески). Но к чему тогда постоянно повторяющийся признак «маслянистости»? Идем дальше.