Страница 27 из 54
– Что ты здесь делаешь, Разгадыватель загадок?
– Беседую со своим коллегой, – ответил Гераклес. – Оба мы художники: ты ваяешь истину, а я – ее раскрываю.
Скульптор вернулся к своей работе за столом, неловко бряцая инструментами. А потом сказал:
– Кто с тобой?
– Я… – с гордостью поднял голос Диагор.
– Один друг, – прервал его Гераклес. – Можешь поверить мне, он тесно связан с моим присутствием здесь, но не будем терять времени…
– Правильно, – согласился Менехм, – мне нужно работать. У меня заказ для знатной семьи из Скамбонид, и срока осталось меньше месяца. Да и другие дела… – Он снова зашелся таким же грязным, как его слова, порченым кашлем.
Внезапно он оставил свое занятие за столом – постоянно резкие, нескладные движения – и по одной из лестниц поднялся на помост. Гераклес очень любезно произнес:
– Всего лишь несколько вопросов, друг мой Менехм, и если ты поможешь мне, мы быстро все закончим. Мы хотим знать, знакомо ли тебе имя Трамаха, сына Мерагра, и Анфиса, сына Праксиноя, и Эвния, сына Трисиппа.
Менехм, собиравший на подиуме покрывавшие скульптуру простыни, остановился:
– По какой причине ты задаешь мне этот вопрос?
– О, Менехм, если ты отвечаешь на мои вопросы вопросом, как же нам закончить быстро? Идем по порядку: сейчас ты отвечаешь на мои вопросы, а потом я отвечу на твои.
– Я знаком с ними.
– По твоей работе?
– Я знаком со многими эфебами в Городе… – Он запнулся и дернул за простыню, которая никак не поддавалась. Терпения у него не хватало; в жестах читалась резкость борца; он воспринимал непокорность предметов как вызов. Он дал полотну две короткие попытки, будто предупреждая его. Потом сжал зубы, уперся ногами в деревянный помост и с грязным ворчанием дернул обеими руками. Издав такой шум, будто высыпали отбросы, и смешав бесплотные сборища пыли, простыня подалась.
Открытая в конце концов скульптура была сложной: она изображала человека, сидящего за заваленным свитками папируса столом. Незаконченное основание извивалось в бесформенном целомудрии девственного, не тронутого резцом мрамора. Фигура сидела спиной к Гераклесу и Диагору, и была так сосредоточена она на своем деле, что виднелась только макушка ее головы.
– Кто-нибудь из них позировал тебе? – поинтересовался Геракл.
– Иногда, – последовал лаконичный ответ.
– Однако, думаю, не все твои натурщики еще и играют в твоих спектаклях…
Менехм вернулся к столу с инструментами и готовил ряд разнокалиберных резцов,
– Я даю им свободу выбора, – не глядя на Гераклеса, буркнул он. – Иногда они делают и то, и другое.
– Как Эвний?
Скульптор резко обернулся. Диагор подумал, что ему нравится издеваться над собственными мышцами, как пьяному отцу – издеваться над детьми.
– Я только что узнал про Эвния, если ты к этому клонишь, – сказал Менехм; его глаза превратились в две неотступно следовавшие за Гераклесом тени. – Я никак не причастен к его припадку безумия.
– Никто этого и не говорит. – Гераклес поднял обе руки, как будто Менехм угрожал ему.
Когда ваятель снова занялся инструментами, Гераклес проговорил:
– Кстати, ты знал, что Трамах, Анфис и Эвний участвовали в твоих спектаклях тайком? Менторы в Академии запрещали им заниматься театром…
Оба костлявых плеча Менехма взметнулись вверх.
– Думаю, я что-то слышал об этом. Большего невежества мне видеть не приходилось! – И, сказав это, он снова в два прыжка поднялся по лестнице на помост. – Никто не в силах запретить искусство! – воскликнул он и с силой, почти не глядя, ударил резцом по одному из углов мраморного стола; в воздухе остался легкий мелодичный отзвук.
Диагор раскрыл было рот, чтобы возразить, но, казалось, передумал и делать этого не стал. Гераклес сказал:
– Они не боялись, что все раскроется?
Менехм обошел статую с озабоченным видом, будто ища еще один непослушный угол, чтобы его наказать, и ответил:
– Быть может. Но их жизнь не интересовала меня. Я предложил им возможность выступать хоревтами, вот и все. Они беспрекословно согласились, и видят боги, я был благодарен им за это: мои трагедии, в противоположность моим статуям, не приносят мне ни славы, ни денег, только удовольствие, и нелегко найти людей, которые захотели бы в них играть…
– Когда ты с ними познакомился?
Помолчав, Менехм ответил:
– Когда мы ходили в Элевсин. Я почитаю мистерии.
– Но твои отношения с ними делами веры не ограничивались, не так ли? – Гераклес начал медленно обходить мастерскую, останавливаясь и разглядывая статуи с тем ограниченным интересом, который мог бы проявить знатный меценат.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я хочу сказать, о, Менехм, что ты их любил.
Разгадыватель стоял перед незаконченной фигурой Гермеса с кадуцеем, в дорожной шляпе-петасе и в крылатых сандалиях. Он прибавил:
– Как вижу, особенно Анфиса.
Он указал на лицо бога, в усмешке которого лучилась некая прекрасная порочность.
– А вон та голова Вакха, увенчанная виноградными лозами? – продолжал Гераклес. – И этот бюст Афины? – Он ходил от фигуры к фигуре, жестикулируя, как продавец, набивающий цену. – Могу поклясться, что вижу прекрасное лицо Анфиса у многих богов и богинь священного Олимпа!..
– Анфиса любят многие. – Менехм снова яростно взялся за работу.
– А превозносишь ты. Интересно, как ты справлялся с ревностью. Думаю, Трамаху и Эвнию не очень-то правилось твое явное предпочтение к их другу…
На мгновение среди звона резца послышалось резкое дыхание Менехма, но, обернувшись, Диагор и Гераклес увидели, что он улыбается.
– Зевса ради, ты думаешь, я так много для них значил?
– Да, раз они соглашались быть твоими натурщиками и играть в твоих спектаклях, нарушая таким образом священные предписания, которые получили в Академии. Я думаю, они восхищались тобой, Менехм: ради тебя они позировали, обнажившись или переодевшись женщинами, а когда работа была окончена, пускали свою наготу или женоподобные одежды на твое наслаждение… и таким образом рисковали опозорить свои семьи, если их разоблачат…
Все еще улыбаясь, Менехм воскликнул:
– Святая Афина! Неужели, Гераклес Понтор, ты в самом деле думаешь, что я как художник и мужчина такого стою?
Гераклес возразил:
– Неоконченные, как твои статуи, юные души пускают корни в любой земле, Менехм Харисий. А лучше всего – в той, где много навоза…
Менехм, казалось, не слушал его: в эту минуту он сосредоточенно ваял несколько складок одежды мужчины. Бом! Бом! Вдруг он заговорил, но так, будто обращался к мрамору. Его грубый неровный голос, отдаваясь эхом, марал стены мастерской.
– Да, для многих эфебов я – наставник… Думаешь, Гераклес, нашей молодежи наставники не нужны? Разве… – Казалось он использует нараставшее раздражение для усиления удара: бом! – …разве мир, который они унаследуют, приятен? Посмотри вокруг!.. Наше афинское искусство… Какое искусство?… Раньше в фигурах была сила: мы подражали египтянам, которые всегда были гораздо мудрее нас!.. – Бом! – А теперь что мы делаем? Рисуем геометрические фигуры, строго подчиняющиеся канону силуэты!.. Мы утратили непосредственность, силу, красоту!.. – Бом-бом! – Ты говоришь, мои статуи не окончены, и это так… Но как ты думаешь почему?… Потому что я не способен творить по правилам канона!..
Гераклес хотел его перебить, но ясное начало его фразы потонуло в грязевом потоке ударов и восклицаний Менехма.
– А театр!.. В былые времена театр был оргией, в которой участвовали боги!.. А во что превратил его Еврипид?… В дешевую диалектику, которая по душе благородным афинским умам!.. – Бом! – Театр – рассудительные размышления вместо священного праздника!.. Сам Еврипид в старости признал это на исходе дней! – Он прервал работу и с ухмылкой обернулся к Гераклесу. – И резко изменил свое мнение…
И он застучал еще сильней, чем прежде, как будто пауза была нужна только для этой, последней фразы, и продолжил: