Страница 34 из 48
Через полчаса он принес Мише завтрак — кусок хлеба с прилепленным сверху квадратиком жира, жидкую рисовую кашу, два куска сахара и чай — теплую воду желтоватого цвета в железной кружке.
Перед уходом надзирателя Миша попытался объяснить ему, что хотел бы переговорить с капитаном Арифом Онселем. Однако все Мишины попытки добиться хотя бы ответной реакции оказались тщетными. Сколько он ни жестикулировал, сколько ни повторял: «Капитан сы Онсель, Ариф Онсель, якши? Говорить, якши?» — тюремщик ничего ему не ответил. Лишь уходя, в ответ на усиленную жестикуляцию Миши, легко толкнул его в грудь — и закрыл дверь.
После ухода надзирателя Миша несколько часов пролежал на досках, пытаясь понять: есть ли у него хоть какой-то шанс выйти из передряги. За это время он успел обдумать множество вопросов и ответов, которые могли бы пригодиться ему на допросах. Затем начал думать о Гале.
В середине дня надзиратель принес обед. Затем он же вывел его на прогулку в тюремный двор. Несколько раз Миша пытался заговорить с ним, прибегая к ограниченному запасу турецких слов и жестам, но ни одна из этих попыток успеха не принесла.
Время после прогулки и особенно после ужина тянулось невыносимо медленно. И если накануне, лишь коснувшись досок, Миша тут же уснул, то в этот раз, не в силах уйти от своих мыслей, проворочался без сна до середины ночи.
40
На следующее утро его разбудил звоном ключей уже знакомый ему невысокий тюремщик. После процедуры выноса параши и завтрака прошло больше часа. Затем надзиратель появился снова. Жестом показал «выходи». Миша вышел в коридор. Тюремщик что-то зло прокричал. Миша не понял, что от него требуется, и тюремщик, взяв Мишины руки, положил их ему ладонями на затылок. Толкнул в спину: иди. Миша повиновался.
Прошли они недалеко. Сделав не больше трех поворотов, Миша услышал сзади: «Дур!» Остановился. Рядом была дверь; постучав в эту дверь, конвоир что-то сказал. Затем, услышав из-за двери ответ, открыл ее. Миша увидел комнату, стол в глубине, за столом —в полицейского офицера. Сзади раздалось злое шипение надзирателя; поскольку ничего другого, кроме приказа войти, это означать не могло, Миша вошел в комнату. Повинуясь знаку офицера, надзиратель, закрыв за Мишей дверь, сам остался в коридоре.
Оказавшись с Мишей в комнате вдвоем, офицер, типичный южанин с толстыми вывернутыми губами и носом картошкой, не спеша взял со стола пачку сигарет. Сделал вид, что целиком занят процессом доставания сигареты и прикуривания. Наконец, затянувшись несколько раз, кивнул в сторону стула:
— Садись, Каменский. Давай, давай. В Я ногах правды нет.
Он говорил на чистом, с легким южным акцентом русском языке. Пока Миша пытался понять, откуда мог взяться этот полицейский, уж не из Одессы ли, тот усмехнулся:
— Что смотришь?
— Ничего.
— Так садись.
Усевшись, Миша подумал: говорит слишком чисто. Похоже, это наш, но все же вряд ли он работает на московскую или украинскую милицию. Скорее, азербайджанец или дагестанец, эмигрант, служащий здесь, в турецкой полиции. Да и сейчас это не имеет никакого значения. Он должен продолжать гнуть свою линию. Настаивать, что случайно отстал от теплохода, что вместе с товарищем на машине, взятой напрокат, осматривал достопримечательности Стамбула. Они поехали к маяку, здесь кто-то открыл по ним стрельбу, и они повели себя так, как повел бы себя в такой ситуации любой, — бросили машину и попытались скрыться. Никаких полицейских, до встречи с людьми капитана Онселя, они не видели.
Полицейский, не глядя на Мишу, выпустил дым. Подтянул к себе лежащий на столе чистый бланк. Посмотрел в упор:
— Значит, Каменский, запомни: меня зовут Сеттар Батмаз. Лейтенант Сеттар Батмаз. Сейчас буду тебя допрашивать. Будешь гнать дуру — просеку сразу. Тогда не обижайся. Понял?
— Понял.
— Хорошо, что понял. Отвечай коротко и по существу.
Начал лейтенант Сеттар Батмаз с вопросов самых обычных. Имя, фамилия, год и место рождения, гражданство, профессия, семейное положение, цель прибытия в Турцию. Затем пошли вопросы посложней: где и с кем жил после того, как отстал от теплохода, кто помог взять напрокат машину, кто помог устроиться в Карагеле. На все эти вопросы ответы у Миши были заготовлены заранее. Батмазу он сообщил почти правду: номер в «Босфорусе» он снял вместе с товарищем по круизу Виктором Лукашовым для того лишь, чтобы ненадолго ощутить, что значит жить в пятизвездочном отеле. Затем, после того, как встретившийся у отеля посредник, местный житель, назвавшийся Мамедом, предложил им переехать в Карагель, они с радостью согласились. Тот же посредник, Мамед, помог им взять напрокат машину. На сообщение Батмаза, что, по показаниям администрации «Босфоруса», в отеле они жили вместе с двумя девушками, Миша ответил: да, такое было, с девушками они познакомились в порту. Девушки, говорившие по-русски и назвавшиеся Ирой и Олей, действительно согласились провести с ними несколько дней вместе. Но после ночи, проведенной в «Босфорусе», он и его товарищ с девушками расстались. Где сейчас эти девушки, он не имеет понятия. О том, что у Лукашова есть пистолет, знал. Но откуда он у него и имеет ли Лукашов на него разрешение, не интересовался. У самого же у него оружия никогда не было.
К разговору об убийстве полицейского Батмаз перешел лишь после этого Мишиного заявления. Причем допрос на эту тему лейтенант вел, как показалось Мише, несколько странно. Коротко порасспросив, что знает Миша о смерти стража порядка на месте перестрелки, и не получив никаких пояснений, а лишь совершенно искренний ответ, что Миша не только ничего не знает об этом, но даже не видел там, в скалах, кого-то напоминающего полицейского — Батмаз как будто успокоился.
Заполнив в конце концов бланк допроса с двух сторон, лейтенант взял новый лист. Посидел, внимательно рассматривая Мишу. Наконец сказал:
— Не хочешь сделать заявление?
— Какое заявление?
— Решил косить под неопытного?
— Не пойму, о чем вы говорите.
Мише вдруг стало не по себе: полицейский смотрел на него с неприкрытой ненавистью. Прошипел:
— Деловым себя считаешь, да? Баки решил вколачивать? Там, у себя, ты, может, и был в законе. А здесь ты вшиварь, гнида. Никто. Захочу, и тебя замикстурят в пять секунд. Понял? Завалят, очухаться не успеешь. Да еще хорошо, просто завалят. Усек?
Миша пожал плечами:
— Не понимаю, что вы на меня так взъелись.
— Все отлично понимаешь. Значит, не знаешь, зачем делаются заявления?
— Смотря какие заявления.
— Заявления о чистосердечном признании своей вины.
— О чем вы, господин лейтенант? Мне не в чем признаваться.
— Каменский, скажу по-свойски: крути не крути, здесь, в полиции Стамбула, ты не отвертишься. Особенно если ты убил нашего.
Некоторое время они смотрели друг на Друга в упор. Так, будто соревновались, кто раньше уступит. Миша подумал: похоже, за этим Батмазом и за всеми его действиями что-то стоит. Но вряд ли он сейчас угадает что! Впрочем, это его не должно заботить. Он должен лишь выбрать момент и сказать, что хотел бы переговорить с капитаном Онселем. Остальное несущественно.
Похоже, Батмаз устал бороться с ниш взглядом. Сказал, загасив сигарету:
— Что молчишь? Смотрю, тебя прилично отделали. Кто это тебя?
— Ваши отделали, кто же еще.
— Правильно сделали. При задержании?
— При незаконном задержании.
— Почему же незаконном?
— Я же сказал, господин лейтенант: я не нарушал никаких законов. Ни ваших, ни каких-то еще. Единственная моя вина: я отстал от теплохода. Но это, насколько я знаю, еще не преступление.
— Смотря с какой целью ты отстал.
— Ни с какой. Просто отстал. Не рассчитал время.
— Тогда — что же ты здесь сидишь? С момента, как ты отстал, пошла уже третья неделя. На какие средства живешь?
— На свои. — Помедлив, Миша решил добавить: — У меня счет в вашем банке. — Ясно, полиция давно уже успела все это выяснить.