Страница 37 из 86
— Чего вы боитесь? — спросил Карл. — Анжу знает, что он должен подчиниться своему королю, не сомневайтесь, что он сделает это.
Ни Мари, ни Мадлен не осмелились сказать, что они боялись не Анжу.
Катрин ехала рядом с Анжу, который заметил, что мать, похоже, не слишком расстроена их скорой разлукой. Он решил проявить недовольство этим.
— Я тебя не понимаю, — сказал герцог. — Ты, кажется, рада моему отъезду не меньше, чем мой брат, который ненавидит меня.
Катрин покачала головой и тихо промолвила:
— Разлука с тобой, как ты должен знать, способна причинить мне только боль.
— Мадам, вы странно выражаете свою печаль.
— Мой дорогой, неужели тебе не известно, что я умею искусно скрывать мои чувства?
— Похоже, мой отъезд кажется вам одной из комедий, разыгрываемых при дворе, которые вам так нравятся.
Он с улыбкой посмотрел на мать.
— Несомненно, ваша радость так естественна, потому что она искренняя. Дорогая мама, вы не только великолепно носите маску, но и умеете создавать драмы и комедии.
— О, я знала, что твой острый ум подскажет тебе кое-что.
Она приблизилась к сыну.
— Ты можешь поехать в Польшу, мой дорогой, а с другой стороны можешь и не ехать.
— Что? Не поздно ли менять планы?
— Несомненно, ты способен вообразить обстоятельства, при которых это возможно.
Он затаил дыхание, несколько секунд они ехали в тишине. Затем Катрин продолжила:
— Даже если ты достигнешь этой варварской страны, можешь быть уверен — ты не задержишься в ней надолго.
Мадлен подслушала эти слова и задрожала. Она сама удивлялась тому, какой хорошей шпионкой она стала. Это произошло потому, решила женщина, что милостивый Господь наделяет матерей особым чувством, когда их детям грозит опасность; она всегда смотрела на короля как на своего сына.
Она начала следить за тем, какую еду и напитки подают королю, но пробовать все, что он поглощал, было невозможно. Могла ли она, его няня, сидеть за банкетным столом в разных замках, где останавливался Карл? Чувство тревоги заставило женщину сказать ему о ее страхах.
Она попросила разрешения поговорить с ним наедине, он охотно согласился.
— Ваше Величество, — сказала Мадлен, — вам известно, что я люблю вас.
Он с нежностью поцеловал ее руку.
— Я не сомневаюсь в этом, дорогая Мадлен.
— Тогда вы внимательно выслушаете то, что я скажу вам. По-моему, в вашем окружении есть люди, стремящиеся укоротить вашу жизнь.
Карл вздрогнул. Его охватил более сильный, чем когда-либо, страх смерти.
— Что ты обнаружила? — спросил он.
— Я не могу утверждать, что я раскрыла заговор. Это какое-то чувство — оно предупреждает меня. Я тебе вроде матери, Карл. Я ощущаю, что ты в опасности.
— Ты думаешь, что кто-то пытается отравить меня, Мадлен?
— Я уверена в этом. Мне не всегда удается проверять то, что ты ешь и пьешь, и это вселяет в меня беспокойство. Мне пришло в голову, что убить тебя во время такого путешествия легче, чем дома, где ты окружен друзьями и докторами.
— Мадлен, выкладывай все начистоту.
— Кое-кто опечален тем, что месье Анжу покидает нас вопреки его воли. Кое-кто желает видеть герцога на твоем месте, поэтому этот человек обрадовался бы твоей смерти.
Карл бросился в объятия няни.
— О Господи, я боюсь ее. Я знаю, что ты говоришь правду, дорогая няня. Я бы хотел, чтобы ты действительно была моей матерью. Что я могу сделать? О Мадлен…
Он огляделся по сторонам.
— Месье де Колиньи был моим другом. Он сказал, что она — мой злой гений. Он предупреждал меня, как и ты сейчас. Если бы я прислушался к его совету! Тогда я бы не позволил толкнуть меня на организацию ужасного убийства невинных… кровавой резни. Но я не мог избежать этого, Мадлен. Злой гений постоянно со мной, Мадлен.
— Ты должен изгнать его со двора, мой дорогой. Ты ни в чем не виновен. Но давай лучше подумаем об опасности, которая подстерегает нас.
— Мадлен, что я могу сделать? Если решено, что я должен проглотить яд, боюсь, это произойдет. Намеченные жертвы никогда не спасаются.
— Этого не случится, — сказала Мадлен. — Ты — король. Мой малыш, ты часто забываешь сей факт. Давай поедем назад в Париж с теми, кому мы доверяем. Ты должен немедленно объявить о нашем намерении вернуться. Королева-мать, ее фрейлины и друзья поедут с господином герцогом в Лоррен. А мы возвратимся назад счастливыми и невредимыми. Сделай это, мой Карл, порадуй твою старую Мадлен, которая любит тебя как родного сына. Если с тобой случится что-нибудь ужасное, мое сердце будет разбито.
— О Мадлен, — всхлипнул Карл, — как хорошо иметь настоящих друзей. Я не одинок, верно? Меня любят. Мои руки обагрены кровью, меня называют сумасшедшим, но я имею добрых друзей, правда?
— Мадлен всегда будет любить и охранять тебя, — сказала няня.
Катрин попрощалась со своим любимым сыном.
— Мой дорогой, — сказала она, — ты должен ехать, но, поверь мне, наша разлука будет недолгой. Если бы я располагала достаточной властью, ты бы остался в Париже.
Анжу пришлось довольствоваться этим. Он догадался, что внезапное решение короля не сопровождать кавалькаду дальше Витри-сюр-Марн и его немедленное возвращение с друзьями в Париж означало, что кто-то из них раскрыл планы королевы-матери. Он снова осознал, что мать не всемогуща. Люди относились к ней все более настороженно.
Он горько заплакал и назвал себя самым несчастным человеком на свете.
— Я вынужден расстаться с принцессой, которую я люблю, и матерью — моим верным другом; я должен покинуть мой дом и семью. Как печальна участь короля.
Сильнее всего он хотел стать королем, но королем Франции, а не Польши. Однако ему досталась роль изгнанника; он играл ее тонко, сдержанно, следя за тем, чтобы слезы не испортили ему цвет лица, не вызвали чрезмерного покраснения век его удлиненных темных глаз.
Но оставив позади французскую границу и двигаясь по Фландрия, через территорию которой шла дорога в Польшу, он стал понимать, сколь тяжкая часть путешествия началась. Он вступил со своей свитой в маленький городок; Анжу ждал такого же ликования толпы, какое он видел в начале путешествия; он приготовился улыбаться собравшимся горожанам, которые, как уверяли герцога приближенные, будут восхищены его видом так же, как встречавшиеся с ним польские посланники.
К его ужасу, он обнаружил, что многочисленные люди на улицах были не иностранцами, а французами — мужчинами и женщинами, недавно бежавшими из Франции от преследований гугенотов, в которых он, Анжу, сыграл заметную роль.
Они кричали ему вслед:
— Вот он, щеголь! Пижон! Тот самый, кто обагрил свои руки кровью мучеников! Где вы были, месье, двадцать третьего, двадцать четвертого августа? Ответьте!
Он съежился под взглядами людей. Они бросали в него комья грязи и навоза; Анжу в ужасе видел дурно пахнущие пятна на своем роскошном костюме. Он и его спутники могли лишь пришпорить лошадей и уехать прочь под злой смех французских беженцев.
Это было весьма тягостное путешествие. Анжу боялся входить в города; он страдал от отсутствия комфорта. Он тосковал по своей очаровательной любовнице, по парижской роскоши и удобствам.
— Куда мы едем? — жаловался он. — В чужую страну. Как я смогу жить среди дикарей? Моя мать обещала, что я покидаю дом ненадолго, но как она сможет этого добиться? Мой брат больше не считается с ней. Как бесцеремонно он бросил нас в дороге! Она не имеет теперь над ним власти. Карл боится меня… поэтому я выдворен из Парижа. Возможно, навсегда.
Но несчастного Анжу ждали еще большие потрясения. Курфюрст принял его весьма любезно; этот человек не мог поступить иначе, поскольку сейчас он не воевал с Францией; но Анжу, помня о том, как его встречали французские беженцы и некоторые местные жители этой протестантской страны, желал только одного — поскорей попасть в Польшу.
— Ваше появление — большая честь для нас, — сказал курфюрст, но он держался так, словно не очень-то дорожил этой честью. Курфюрст и его соотечественники, одетые крайне просто, заставили Анжу смутиться и показаться себе смешным, чего никогда не случалось дома. Развлекая гостя и демонстрируя ему свое почтение, эти люди давали понять Анжу, что они постоянно помнят о дне Святого Варфоломея и считают нового короля Польши виновным в кровопролитии.