Страница 9 из 57
Король согласие дал. Тогда кардинал вынул из кармана трясущимися руками какую-то бумажку и передал ее королю. Я быстро подошла к мужу. Это было недвусмысленное распоряжение о покупке ожерелья; оно было подписано моим именем и адресовано графине де Ламот-Валуа.
— Это не мой почерк, — торжествуя, воскликнула я.
— Смотрите, — сказал король, — оно подписано: «Мария Антуанетта Французская». — Он повернулся к Рогану, который был почти в обмороке. — Как мог принц из дома Роганов и священник королевской церкви поверить, что это подпись королевы Франции? Разумеется, вам должно быть известно, что, подписываясь, королевы ставят лишь свое имя и что даже у дочерей короля такая подпись. Даже если добавляется королевский дом к любой другой фамилии, то слово «французский» не ставится. У меня есть письмо. Оно подписано вами и адресовано Бомеру. Очень прошу вас посмотреть мне в глаза и сказать, является ли оно поддельным.
Кардинал немного повернулся. Людовик передал ему в руки письмо.
— Я… я не помню, чтобы писал это, — сказал он.
— Под ним стоит ваша подпись. Это ваша подпись?
— Да, сир. Оно должно быть подлинным, если под ним стоит моя подпись.
— Я должен немедленно получить объяснение всему этому, — сказал король. Мне было видно, что ему жалко Рогана. Такой гордый, высокомерный человек, привыкший подшучивать над другими, а сейчас так унижен. — Кузен, я не хочу считать вас виновным. Мне бы хотелось, чтобы вы обосновали свое поведение. Объясните мне, что все это значит, — сказал он мягко.
— Сир, — пробормотал кардинал заикаясь, — я сейчас слишком взволнован для того, чтобы отвечать Вашему величеству… Я не в состоянии…
— Постарайтесь успокоиться, монсеньер кардинал, и пройдите в мой кабинет. Там вы найдете бумагу, перо и чернила. Напишите, что вы можете сообщить мне, — сказал король дружелюбно.
Кардинал покинул нас.
— Он очень виноват, — сказал Бретей. Король молчал. Подобного рода дела его очень расстраивали.
Мы прождали в течение четверти часа. В приемном зале Ой-де-Беф толпы людей стали проявлять беспокойство. Они, вероятно, почувствовали, что что-то случилось. Король сидел за столом хмурый, то и дело поглядывая на часы. Миромесниль выглядел очень встревоженным.
Спустя пятнадцать минут появился кардинал с листком бумаги, на котором было написано очень мало.
Я стояла возле короля и читала вместе с ним. На листке были написаны всего пятнадцать сбивчивых строк, из которых мне удалось понять, что женщине, называющей себя графиней де Ламот-Валуа, удалось убедить его в том, что ожерелье должно быть куплено для меня, и что теперь он знает, что эта женщина обманула его.
Король вздохнул и положил бумагу на стол. Я не смотрела в сторону Рогана, но чувствовала, что он не отрывает глаз от меня. Никогда я не ненавидела его так сильно.
— Где эта женщина? — спросил король.
— Я не знаю, сир.
— Где ожерелье?
— В руках этой женщины, сир.
— Где документы, якобы подписанные королевой?
— У меня, сир. Они подделаны.
— Мы хорошо знаем, что они подделаны!
— Я доставлю их Вашему величеству.
— Хочу предупредить вас, кузен, — сказал король, — что вы будете арестованы. Он выглядел пораженным.
— Ваше величество знает, что я всегда выполняю его распоряжения, но умоляю вас оградить меня от страдания быть арестованным в этой епископальной одежде.
Я видела, что муж проявляет нерешительность. Он хотел освободить человека от такого унижения. Я крепко стиснула руки. Людовик умоляюще взглянул на меня, как бы прося прощения, и мои губы сжались. Он был готов позволить своей жалости подавить желание порадовать меня.
Всем видом я показала, как буду относиться к такому решению, поэтому он сказал:
— Боюсь, что так и будет.
— Ваше величество помнит о тесных связях наших семей, — продолжал Роган.
Я видела, что муж заметно взволнован, и мои глаза наполнились слезами ярости. Увидев эти слезы, он сказал:
— — Монсеньор, я постараюсь, как могу, утешить вашу семью. Я был бы весьма рад, если бы вы смогли привести доказательства своей невиновности. Но я должен исполнить свой долг как король и как муж.
Монсеньор де Бретей был на моей стороне. Он сделал знак кардиналу пройти к двери, которая была открыта в Салон часов. По случаю праздника в нем было много народа, присутствовали все члены двора, некоторые находились в Ой-де-Беф, другие в длинной галерее, в зале совета и в государственных покоях.
Бретей громким голосом отдал капитану личной охраны необычную команду, эхом отразившуюся в зеркальной галерее: «Арестуйте кардинала де Рогана».
Я торжествовала победу, была ослеплена ею.
— Теперь, — сказала я, — вопрос решен. Будет доказано, что этот безнравственный человек является мошенником, и он понесет наказание за все свои грехи.
Я села за письмо к своему брату Иосифу:
«Что касается меня, то мне приятно сознавать, что я не буду больше слышать разговоров об этом несчастном деле».
Теперь я не понимаю, как я могла обманывать себя, или я в глубине души понимала чудовищность этого дела. Я пришла к мысли, что мастерски обманывала себя.
Ожидаемых поздравлений от моих друзей не было. Я надеялась, что они выразят свое удовлетворение по поводу того, что безнравственный человек наконец призван отвечать за свои грехи. Однако в моих апартаментах царило странное, задумчивое молчание. Габриелла меня не посещала; мне не приходило в голову, что, возможно, семья рекомендует ей держаться в стороне. Мадам де Кампан была спокойна и сдержанна, как если бы она была замешана в этом деле. Меня нужно было бы предупредить. Она по-настоящему заботилась обо мне, и, когда я была в опасности, любовь ко мне заставляла ее беспокоиться, хотя ум не позволял ей обманывать себя. Принцесса де Ламбаль согласилась со мной, что это хорошо, но, как это однажды заметил Вермон, у нее была репутация глупой женщины. Елизавета была печальной, но она была такой набожной, что всегда сожалела о любых трудностях, возникающих даже у тех людей, которые заслуживали этого. Мои невестки, по-видимому, втайне были довольны. Однако множество дел требовало моего внимания! Что с «Севильским цирюльником»? Ничто не должно мешать его постановке.
Я решила немедленно покинуть Версаль и переехать в Трианон.
— Мы должны продолжить репетиции, которые были приостановлены в результате этого нелепого дела с ожерельем, — заявила я.
Итак, я уехала в Трианон и не думала ни о чем, кроме своей роли.
Когда Кампан сообщила мне, что семья Рогана в ярости из-за его ареста и заключения в Бастилию, я просто рассмеялась.
— Это то место, где ему следовало быть уже давно, — возразила я. — А теперь послушайте меня в первом акте.
Странно, что как раз этот эпизод в пьесе звучал серьезным предупреждением. Я вспоминаю сейчас монолог Базилио о клевете, и мне странно, что в то время я не обратила на него внимания:
«Клевета! Вы не понимаете, сударь, чем собираетесь пренебречь. Я видел честнейших людей, которых клевета почти уничтожила. Поверьте мне, что нет такой пошлой сплетни, нет такой пакости, нет такой нелепой выдумки, на которую в большом городе не набросились бы бездельники, заставив всех в нее поверить, ведь здесь по этой части есть такие непревзойденные мастера…»
Оказалось, это точно сказано, и насколько же я была глупа, решив, что в последний раз слышала о деле с бриллиантовым ожерельем!
Однако я не думала в то время ни о чем, кроме своего представления. В финале я стояла на сцене с ликующим видом, принимая аплодисменты, — раньше я редко так хорошо играла.
В моем театре была поставлена замечательная пьеса, где я сыграла главную роль! Я была счастлива, опьянена своим успехом и не думала тогда, что играю там последний раз.
Глава 3. События, ведущие к суду
Однажды мадам де Буленвилье увидела со своей террасы двух маленьких симпатичных крестьянских девочек, которые сгибались под связками хвороста; деревенский священник, находившийся рядом с ними, рассказал, что у этих детей есть какие-то любопытные документы и что у него нет сомнений, что они являются потомками рода Валуа — детьми незаконного сына одного из принцев этой фамилии.