Страница 27 из 151
Наконец все необходимое для нас было доставлено по ценам, нужно заметить, чуть не баснословным в Китае; впрочем, в Хами в это время действительно все было очень дорого. Казаки принялись устраивать багаж. Я же тем временем съездил в город попрощаться с чин-цаем, который, повторяю опять, хотя был взяточник и попрошайка (без этого невозможно представить себе в Китае ни одного чиновника, тем более важного), но все-таки изображал собою лучшего из всех виденных мною китайских сановников. Прощальный визит продолжался недолго. В сумерки же чин-цай сам приехал к нам на бивуак. В это время я писал свой дневник и оканчивал его следующими строками: "Завтра двинемся далее. Перейти Хамийскую пустыню будет нелегко, в особенности теперь, при страшных дневных жарах. Зато отсюда начинается самый интересный путь, по местностям почти неведомым. Счастие попрежнему благоволит мне: хорошо проскользнули мы в Баркуле, хорошо отделались в Хами. Теперь уже можно сказать, что мы одной ногой в Тибете". Как раз под этим местом дневника я попросил чин-цая сделать мне на память свою подпись. Он подписал по-китайски и по-маньчжурски, словно официально утвердил нашу надежду пробраться в Тибет.
Выступление. На восходе солнца 1 июня мы завьючили своих верблюдов и двинулись в путь по дороге, которая ведет из Хами в г. Ань-си [146]. Этою колесною дорогою мы должны были итти четыре станции; потом свернуть вправо также по колесной дороге, направляющейся в оазис Са-чжеу.
Первые десять верст от города Хами путь наш лежал по местности плодородной; здесь везде поля, арыки и разоренные жилища, из которых многие начинали возобновляться. Затем собственно Хамийский оазис кончился. Далее на несколько верст залегла голая галька и дресва, а потом явился песок, поросший всего более мохнатым тростником (Psrmma villosa) и джантаком (Alhagi camelcrum); много здесь также Cynanchum acutum [147]. За этими песками, на довольно обширной площади, орошенной ключевою водою, снова встретились китайские деревни, и возле первой из них, называемой Хуан-лу-чуань, мы разбили свой бивуак. Корм был здесь хороший, и наши верблюды, голодавшие в Хами, могли до невозможности набить желудки своим любимым джантаком [148].
Здесь же нас догнали и провожатые в Са-чжеу, посланные чин-цаем. Несмотря на мои неоднократные просьбы дать нам только двух вожаков, чин-цай все-таки командировал офицера и человек пятнадцать солдат. Положим, этот конвой означал почет, но для нас, преследовавших исключительно научные цели, подобные чествования были одною помехою. Поэтому я настоятельно просил прибывшего офицера оставить при себе лишь нескольких солдат, остальных же отправить обратно в Хами. После долгой нерешительности просьба эта была исполнена. С нами осталось только шестеро солдат и сам офицер по имени Шоу-фу-сянь. Этот последний оказался порядочным человеком, да и солдаты, сверх ожидания, мало надоедали нам, так как всегда уезжали вперед на станцию.
Второй от Хами переход привел нас также к небольшой китайской деревне Чан-лю-фи. Местность, по которой мы на этот раз шли, представляла солончаковую равнину, кой-где поросшую мохнатым тростником; кроме того изредка попадался цветущий кендырь (Apocynum venetum, А. pictum); верст за пять до станции встретился небольшой лес из разнолистного тополя, или, по-местному, тогрука (Populus diversifolia). Но птиц, как и прежде, было мало; из зверей же мы видели только нескольких хара-сульт [149].
Топографический рельеф Хамийской пустыни. Тотчас за деревнею Чан-лю-фи, следовательно в расстоянии 40 верст от собственного Хамийского оазиса, оканчивается площадь, покрытая хотя кое-какою растительностью и местами представляющая возможность оседлой жизни. Далее отсюда расстилается страшная пустыня Хамийская, которая залегла между Тянь-шанем с севера и Нань-шанем с юга; на западе она сливается с пустынею Лобнорскою, а на востоке с центральными частями великой Гоби.
В направлении, нами пройденном, как раз поперечном, описываемая пустыня представляет в своей средине обширное (120 верст в поперечнике) вздутие, приподнятое над уровнем моря средним числом около 5 000 футов [151]и испещренное на северной и южной окраинах двойным рукавом невысоких гор Бэй-сянь [150]. К северу от этого вздутия до самого Тянь-шаня расстилается слегка волнистая бесплодная равнина, дважды покатая: от подошвы Тянь-шаня к югу, а затем, достигнув наименьшей (2 500 — 2 600 футов) абсолютной высоты в оазисе Хами и прилегающей к нему полуплодородной площади, эта равнина снова начинает повышаться к горам Бэй-сянь, недалеко от которых, близ колодца Ку-фи, достигает уже 3 700 футов абсолютного поднятия. Точно так же с южной подошвы гор Бэй-сянь потянулась к югу совершенная равнина, значительно (на 1 000 футов) покатая до русла р. Булюнцзир, а затем до поднятия Нань-шаня выровненная в одинаковую абсолютную высоту 3 700 футов. На этой последней равнине лежит и оазис Са-чжеу.
Таков, в самых общих чертах, топографический рельеф Хамийской пустыни в ее поперечнике, занимающем с небольшим 300 верст от южной подошвы Тянь-шаня до подножия Нань-шаня. По нашему же пути, от Хами до Са-чжеу, вышло 346 верст, которые были пройдены в 14 дней с двумя в том числе дневками.
Ее ужасающая дикость. На третьем и четвертом переходах от Хами, пустыня явилась нам во всей своей ужасающей дикости. Местность здесь представляет слегка волнистую равнину, по которой там и сям разбросаны лёссовые обрывы в форме стен, иногда столов или башен; почва же покрыта галькою и гравием. Растительности нет вовсе. Животных также нет никаких, даже ни ящериц, ни насекомых. По дороге беспрестанно валяются кости лошадей, мулов и верблюдов. Над раскаленною днем почвою висит мутная, словно дымом наполненная, атмосфера; ветерок не колышет воздуха и не дает прохлады. Только часто пробегают горячие вихри и далеко уносят крутящиеся столбы соленой пыли. Впереди и по сторонам путника играет обманчивый мираж. Если же этого явления не видно, то и тогда сильно нагретый нижний слой воздуха волнуется и дрожит, беспрестанно изменяя очертания отдаленных предметов. Жара днем невыносимая. Солнце жжет от самого своего восхода до заката. Оголенная почва нагревалась до +62,5° в тени же, в полдень [152], мы не наблюдали от самого прибытия в Хами меньше +35°. Ночью также не было прохлады, так как с вечера обыкновенно поднимался восточный ветер и не давал атмосфере достаточно охладиться через лучеиспускание. Напрасно, ища прохлады днем, мы накрывали смоченными войлоками свою палатку и поливали водою внутри ее. Мера эта помогала лишь на самый короткий срок; влага быстро испарялась в страшно сухом воздухе пустыни; затем жара чувствовалась еще сильнее и негде было укрыться от нее ни днем, ни ночью.
Чтобы избавиться от жгучих солнечных лучей, при которых решительно невозможно долго итти ни людям, ни вьючным животным, мы делали большую часть своих переходов ночью и ранним утром. Обыкновенно вставали после полуночи, выступали около двух часов ночи и часам к девяти утра приходили наследующую станцию. При таких ночных хождениях делать съемку до рассвета было невозможно; приходилось лишь приблизительно наносить направление пути, ориентируясь по звездам [153]. Днем же съемка производилась попрежнему секретно, так как, к великому нашему благополучию, китайский офицер и конвойные солдаты, не желая тащиться с нами, всегда вперед уезжали на станцию. Оставался только один из солдат, который обыкновенно ехал с нашим переводчиком позади каравана.
146
Как выше упомянуто, здесь две почти параллельные колесные дороги.
147
ластовень
148
верблюжьей колючкой
149
джейранов
151
И даже до 5 500 футов близ колодца Ма-лян-чуань.
150
Бэй-шань
152
Собственно в 1 час пополудни, когда именно делалось ежедневное метеорологическое наблюдение.
153
Эти съемочные пробелы были причиною того, что оазис Са-чжеу на карте, приложенной к настоящей книге, отнесен слишком далеко к западу — верст на 40–50, как то оказалось впоследствии, уже по напечатании нашей карты.