Имя Звезды

— А что тогда случилось? — спросила я. — Если, конечно, об этом можно спрашивать.

— А чего нет? — проговорила она чуть ли не радостно. — Налет люфтваффе. Десятое мая тысяча девятьсот сорок первого года. Последний серьезный ночной налет за период «Блица». В эту ночь немецкие бомбы упали на Сент-Джеймский дворец и на здание парламента. Я работала связисткой, рассылала закодированные депеши и донесения о том, что происходит в Лондоне. Тут, неподалеку, у нас был маленький телеграф. Бомба взорвалась в дальнем конце улицы и все тут разрушила, в том числе почти все домики. Я пришла на работу уже после налета. Было слышно, что под обломками еще остались живые люди. Я помогала какой-то девчушке выбраться из-под завала, тут ее дом на нас и обрушился. Вот, собственно, и все. В ту ночь погибло тысяча триста человек. Я была лишь одной из многих.

Она говорила об этом как о чем-то вполне обыкновенном.

— А когда ты поняла, что стала призраком? — спросила я.

— Да тут же и поняла, — ответила Джо. — Вот я помогаю этой девчушке, а в следующую секунду уже смотрю на кучу обломков и вижу, как меня вытаскивают оттуда, причем совершенно очевидно, что я мертва. Это, конечно, было потрясение. Налеты потом на некоторое время прекратились, но в городе было столько разрушений... столько работы. Я потом иногда находила какого-нибудь человека, который едва не погиб и поэтому мог меня видеть, садилась с ним и разговаривала. Вытаскивала из-под обломков всякую мелочь — фотографии, все такое. Старалась приносить пользу. Не хотелось просто взять и исчезнуть. Поначалу было нелегко. Случались длинные периоды, целые недели, когда у меня ни на что не было сил, я могла только сидеть на том месте, на котором погибла. У меня вообще не было никакого облика. Но я все-таки выбралась из-под завалов. Можно сказать, создала себя заново. Нельзя позволять всяким глупостям становиться на твоем пути. Помнишь, как говорил наш премьер-министр Черчилль: «Никогда ни перед кем не пасуйте — никогда и ни в чем: ни в великом, ни в малом, ни в важных вещах, ни в пустяках». Великолепная речь. Произнес он ее уже после моей смерти, но ее повсюду цитировали. Эти слова стали моим девизом. И помогают мне держаться уже столько лет.

Джо буквально поразила меня своей несгибаемостью, однако было ясно и то, что ей ведом страх. Она знала, что это такое и как с этим бороться.

— Мне страшно, — сказала я. — Мне правда очень страшно. Потрошитель... он ищет именно меня.

Я произнесла эти слова — и вдруг осознала их смысл. Джо повернулась ко мне, посмотрела в глаза.

— Джек Потрошитель был всего лишь человек. Никакой не волшебник. Даже Гитлер был всего лишь человеком. И нынешний Потрошитель всего лишь человек.

— Вернее, призрак, — поправила ее я. — Призрак, наделенный большой силой.

— Так призраки — они те же люди. Мы только с виду, наверное, пострашнее, потому что представляем собой нечто неведомое. Нас почти никто не видит. Считается, что нас вообще не должно быть. Но на свете есть хорошие люди, они поймают этого Потрошителя.

— Знаю, — ответила я, — только... они еще... совсем молодые. Как я.

— А кто, по-твоему, идет воевать? Молодые. Нашу страну защищали именно молодые люди. На поле боя. В самолетах. В штабах, где они разгадывали шифры. Знала бы ты, сколько моих знакомых наврали и ушли в армию в пятнадцать-шестнадцать лет...

Она смолкла и посмотрела на какого-то типа — он крутился около велосипеда, явно ему не принадлежавшего. Джо разгладила форменный китель, хотя никаких морщин на нем не было. Наверное, и не могло быть.

— Спасибо, что сообщила, — сказала она. — Не все считают, что меня... тоже нужно информировать. Ты, как и Бу, очень заботливая. Она славная девочка. Незрелая пока, но хорошая. Ну, пойду разберусь с этим велосипедом.

Джо зашагала по улице, практически не обращая внимания на едущие сквозь нее машины. Пройдя полпути и остановившись прямо перед капотом маленького спортивного автомобиля, она обернулась.

— В страхе нет ничего зазорного, — сказала она. — Но если захлестнет — не давай ему воли. Страх — змея, лишенная яда. Помни это. Эта мысль может оказаться спасением.

Она шагнула в сторону, когда до машины оставалось всего несколько сантиметров, а потом пошла дальше.

27

Я смутно помню, чем занималась следующие несколько дней. Занятия на всю неделю отменили. Каллум со Стивеном по очереди дежурили в школе. А календарь отсчитывал дни: 4 ноября, 5 ноября, 6 ноября... Журналисты, в отличие от меня, пристально следили за ходом времени.

В среду 7 ноября я проснулась около пяти утра. Мозг, дремавший много дней, вдруг взял и включился, пульс зашкаливало. Я села, обвела глазами темную комнату, останавливая взгляд на всех предметах. Вот тумбочка у моей кровати. Мой письменный стол. Дверца шкафа приоткрыта, но слегка, за ней не спрячешься. Вот Джаза, спит в своей постели. Я схватила клюшку, потыкала под кроватью, ничего. Потом сообразила, что призраков так искать бессмысленно, поднялась, как можно тише соскочила на пол, встала на четвереньки. Никого. Джаза пошевелилась, но продолжала спать.

Я взяла халат, косметичку и прокралась в душевую — там, прежде чем встать под душ, я осмотрела все кабинки и даже после этого задернула занавеску только наполовину. Войдет кто-нибудь — наплевать.

Как только открыли столовую, я пошла завтракать — Джаза еще даже не вылезла из кровати. На углу напротив столовой стоял Каллум. На нем был синий форменный костюм сотрудника Лондонского метрополитена, а сверху — ярко-оранжевый жилет; в руке он держал планшетку. Если он думал, что выглядит уместно и совсем не подозрительно, то жестоко ошибался.

— Ты чего делаешь? — осведомилась я.

— Делаю вид, что слежу за транспортными потоками в преддверии прокладки нового автобусного маршрута. Видишь — планшетка и все такое.

— Вы своими головами до этого доперли?

— Разумеется, мы доперли своими головами, — ответил он. — Что тут еще придумаешь — мне придется простоять перед школой несколько дней, и никто не должен ничего заподозрить, а кроме этой планшетки, никаких подходящих вещей у нас не нашлось. Кстати, нас не должны видеть вместе, так что вали.

Он снова уткнулся в планшетку, положив конец разговору. Я зашагала прочь, чувствуя себя полной дурой.

В столовой я в этот час оказалась единственной. Думала, как обычно, захомячить целую тарелку сосисок, но впихнула в себя только стаканчик сока и черного, обжигающего, как лава, кофе. От нечего делать я принялась читать медные таблички на стенах — имена выпускников, их достижения. Поглазела на витраж в высоко расположенном окне — там был изображен ягненок, но тут же вспомнила, что ягнят только и делают, что ведут на заклание, если только они сами не отправляются не-разбери-пойми-куда в обществе всяких сомнительных львов.

Мне нужно знать, как именно они собираются остановить Потрошителя. Если я этого не узнаю, я свихнусь. Я встала, сунула поднос на каталку, снова вышла на улицу и направилась к Каллуму.

— Я же только что сказал...

— Покажи, как вы работаете, — сказала я.

— Сама видишь как.

— Я не о том... Покажи, как вы разбираетесь с ними.

Он поковырял булыжник носком сапога.

— Нет, не могу, — сказал он.

— И вы еще хотите, чтобы я не свихнулась? — осведомилась я. — Ты считаешь, я не имею права знать? Я совершенно беззащитна. Покажи.

— Ты хоть представляешь, сколько я в своей жизни подписал бумажек, в которых написано, что я никогда и никому не скажу?

— Ну ладно, тогда и стой здесь со своей планшеткой. Только если не покажешь, я буду стоять рядом и пялиться на тебя. Буду ходить за тобой хвостом. Буду делать все, чего делать не должна. Выбора у тебя нет.

Уголок его рта слегка дернулся.

— Совсем нет? — уточнил он.

— Ты даже не представляешь, на что я способна, если меня довести.

Он огляделся: вправо, влево, вокруг площади. Отошел ненадолго, позвонил куда-то.