Чисто семейное дело

— Типун тебе на язык! — рассердился Орвуд. — Нашла чем шутить!

— Щас как дам!!! — зашипела Меридит, резко развернулась, задела мечом рабочий стол. Раздался жалобный звон битого стекла. Несколько винных бутылей разлетелось вдребезги на клинкерном кирпиче пола.

— Вот росомахи! — отругал девиц брат по оружию. — Столько добра испортили!

— Не испортил и, а испортил а, — невозмутимо откликнулась дочь сенатора. — Твоя сестра неуклюжая, не я!

— Ты тоже виновата. Ты ее спро-во-цировала, — важно выговорила справедливая Ильза. — А Урсулочка кальдорианцев убивать не станет, я ее зря, что ли, все лето воспитывала?! Но что они станут делать, если к озеру явятся лорды и начнут устраивать конец света — этого я представить не могу.

Этого представить никто не мог. Об этом страшно было даже думать. Нужно было немедленно возвращаться… если бы еще знать, откудавозвращаться!

Для начала выбрались из мастерской на улицу. Дверь — добротную, дубовую, украшенную по верху маленьким цветным витражом, — пришлось высадить самым гоблинским (в мире Макса в подобных случаях говорят «варварским») образом. Стекло не уцелело, вылетело от удара, цветные осколочки разлетелись по мостовой. «Сгубили произведение искусства!» — без особого сожаления отметила магистр Энкалетте.

Выламывать чужие двери закон запрещает во всех городах и мирах. Чтобы избежать очень несвоевременного конфликта с местными властями, спутники поспешили покинуть место преступления, миновав квартала три. Бежали по боковым улочкам, узким, безобразно кривым, провонявшим помоями, кошачьей мочой, сырыми кожами, кубовой краской и неизбывной тоской бедности. На окраине каждого города любого королевства обязательно найдется такая вот скучная и безликая ремесленная улица.

Но эти — особенно кривые и гадкие — Хельги не спутал бы ни с какими другими улицами мира. Ведь именно с ними были связаны лучшие моменты худшего периода его недолгой пока еще жизни. Сюда, в дешевые пригородные кварталы, бегали в самоволку вечно голодные ученики Школы Белых Щитов в надежде раздобыть какой-никакой снеди на неправедно нажитые гроши. Бегал и сам Хельги, да почаще других, потому что, рожденный спригганом и воспитанный фьордингом, не видел в те годы ничего дурного в том, чтобы ограбить, при случае, заезжего путника. Коренных горожан, по негласному соглашению, не трогали: не дай боги, кто из них потом пожалуется начальству, — быть беде! А иноземцы не возражали, знали, что на Севере чтят право сильного.

Да, это был Север, свободный город Дрейд — шумный, грязный и бесшабашный, пристанище моряков, торговцев, наемников и негодяев всех мастей.

— Вот урод! — взвыла Энка, получив исчерпывающую информацию о своем местонахождении. — Не мог поближе забросить! Неужели стеклодувных мастерских нет в Буккене или Эрриноре?! А ты тоже хорош! — напустилась она на Хельги. — Вечно у тебя какие-то нездоровые желания! Не мог заказать что-нибудь полезное? Сокрытые Пределы или Средние века в день погребения Карола?! Ума не хватило?

Но на сей раз козыри были не в ее руках.

— Спорим, тогда Царь просто не явился бы! Он никогда не исполняет полезные желания! — мрачно буркнул демон и убрел в сторонку, он не был настроен на полемику.

Зато сестра его по оружию только и ждала этого момента.

Она стала посередь улицы, руки в боки, по-бабьи, и завопила, не стесняясь случайных прохожих:

— Нет!!! Вы только поглядите на нее, твари добрые! Сама лично спровоцировала Царя Народов, поставила мир на пороге гибели и еще осмеливается предъявлять претензии?! Есть у нее совесть или нету у нее совести?!!

— Сама дура! — привычно огрызнулась сильфида и поспешила сменить тему: — О! Смотрите, кабак! Раз уж выпал такой случай, давайте свернем горло промочить! Страсть как пива охота!

— Давай! — с большим энтузиазмом поддержал Рагнар. — Уже и пожрать бы не грех…

— Ну правильно! Так и надо! Они будут по кабакам рассиживаться, а бедные дети пусть пропадают на проклятом озере, и весь мир заодно с ними, — забубнил Орвуд, верный своей натуре. Но у дверей он оказался первым, потому что поесть и выпить гномы любят не меньше, чем сильфы и рыцари.

Кабачок оказался теплым и довольно опрятным для заведения такого рода. Однако спутники тут же пожалели, что поддались соблазну. За тремя из пяти столов гуляли фьординги. А там, где фьординги — жди беды, это известно каждому жителю Староземья и окрестностей.

— Уйдем отсюдова! — свирепо зашипела Ильза. — Не желаю, демон побери, дышать с ними одной атмофсерой!

И они ушли бы, потому что «атмофсера» была та еще! Одного из перепивших северян только что стошнило в углу. Бойкий паренек-уборщик уже успел ликвидировать с пола следы неаппетитной субстанции, но мерзкий запах остался. Даже Рагнару, привычному к разгулу солдатских попоек и излишествам дворцовых пиров, есть что-то расхотелось.

— Верно, — кивнул он, — уходим! На трезвую голову в такой атмофсере кусок в горло не полезет.

— Да атмосфераже! — потеряв терпение, рявкнула ученый магистр Меридит.

В повисшей на миг тишине голос ее прозвучал особенно громко. Фьординги как но команде обернулись, уставились на вошедших осоловелыми от хмеля глазами.

— Эй! — Один из них, здоровенный, с ранней сединой в темной бороде, вдруг поднялся с места и сделал несколько нетвердых шагов. — Снежный оборотень Хельги, подменный сын ярла Гальфдана Злого, владельца Рун-Фьорда, ты ли это?

— Ну я. Чего надо? — не слишком любезно откликнулся тот на столь церемонное обращение.

— У меня для тебя весть от кормчего Рольфа.

— Говори! — Теперь в голосе Хельги звучала плохо скрываемая тревога. Уж он-то понимал: старый друг ярла не стал бы слать вести его подменышу, не случись на то особо важной причины.

— Так слушай же! Рольф велел передать вот что: подменный отец твой, свободный ярл Гальфдан Злой, сын Рекина, владелец Рун-Фьорда, достойно, как истинный воин, закончил путь свой в этом мире и ушел в Вальхатлу в последний день первого месяца осени… — Тут он сделал долгую театральную паузу, словно давая слушателям время осознать всю важность сообщения. По пьянке, по жизни ли, но этот фьординг любил, демон побери, красиво сказанное слово!

— Куда он ушел? — переспросила Ильза испуганным шепотом, большую часть напыщенной речи она пропустила мимо ушей, но в том, что успела уловить, ей почудилось недоброе.

— Помер он, — сердито растолковала Меридит.

— Ой! — сказала Ильза. — Ой! — Она не знала, печалиться ей или радоваться.

Хельги не проронил ни слова. Он тоже не знал. У него было такое ощущение, будто мир вокруг… нет, не рухнул, но весьма ощутимо вздрогнул. Не от горя, конечно. Какое горе, если в детстве подменыш только и мечтал о том дне, когда вырастет и собственными руками прикончит окаянного родителя, навязанного жестокой судьбой.

Просто он был не готов. Что-то изменилось в жизни, что-то привычное до незыблемости вдруг перестаю существовать. Это было странно. Будто одно из созвездий пропало с неба или яма разверзлась на месте знакомой горы… Казалось бы — какая разница, какой с них прок? А на душе смутно… Приходит тревожное ощущение пустоты. Когда некого становится ненавидеть — это тоже утрата…

А фьординг, насладившись торжественностью момента, продолжал:

— …И в первый день третьего месяца зимы в права ярла должен вступить законный сын его. Но боги дали Гальфдану Злому одного сына, а Судьба — двоих. И вот что велел передать тебе, подменыш, кормчий Рольф: люди Рун-Фьорда не желают признавать власть волчьего выкормыша, берсеркера Улафа Рыжего. И таких людей большинство. Тем, кто стоит за Улафа, их не одолеть, но напрасной крови будет много. И если хочешь ты, сын ярла, чтобы власть осталась у твоего рода — приди и возьми ее. Так сказал кормчий Рольф, и я передал тебе слова его.

— Благодарю тебя, человек. — Лицо Хельги было отстраненным, неподвижным, как застывшая маска. Шевелились только губы. — Но ответь, если знаешь. Люди Рун-Фьорда не хотят признавать власти волчьего выкормыша — так неужели они признают власть нелюдя?