Страница 27 из 72
Не знаю, почему он говорил так, словно оправдывался — то ли из-за цены, то ли его смущало присутствие незнакомого человека, то есть меня. Это были его игрушки, и он хотел знать, кто наблюдает, как он играет с ними. Или же его просто беспокоила утечка из Бирмингема.
Ко мне подошел принц Китьякара.
— Хотите ли вы еще понаблюдать за стрельбами, мистер Джордан?
— Только если вы этого хотите, сэр. Он повернулся к Хиксону.
— Думаю, мы можем запустить еще одну.
В “Рогатке” было нечто привлекательное — ее размер, не больше пяти футов в длину, как-то не сочетался с ее разрушительной мощью; и у меня создалось впечатление, что и Китьякаре, и его главнокомандующему она нравилась не меньше, чем Хиксону. В его распоряжении было пятьдесят зарядов, которые находились под столь строгой охраной, что ничего подобного ранее мне не приходилось наблюдать.
Один из адъютантов передал по рации просьбу запустить еще одну мишень.
Расскажи я Пеппериджу о посещении храма, это его только обеспокоило бы. В каждом задании есть такой этап, когда ты решаешь, стоит ли дать ходу событий весомый толчок или предоставить им идти своим чередом, не потому, что тебя уж очень привлекает авантюра, а потому, что ты взвешиваешь свои шансы, оцениваешь уровень риска, еще и еще раз пересматриваешь все имеющиеся данные и наконец принимаешь решение — пан или пропал; именно поэтому я и решил пойти на похороны Лафарджа. Я предполагал, что там может оказаться Марико Шода, но не был в этом уверен, что и придало мне смелости для принятия такого решения. Я рискнул положиться на то, что мне поведал Джонни Чен.
“Она очень духовная личность. Она молится перед тем, как убить.”
Но даже она не могла себе позволить пролить кровь в святом месте.
— …мистер Джордан?
— Простите?
Он держал у рта маленький ингалятор.
— Раньше в Англии вы видели “Рогатку” в действии?
— Нет, сэр.
— Она произвела на вас впечатление?
— И значительное.
Мы неторопливо прогуливались, стряхивая напряжение; во время выстрела полагалось стоять на месте.
Да, конечно, она пыталась запугать меня. Может, даже не столько запугать, сколько дать понять: в один прекрасный день она обречет меня на смерть. Именно поэтому она и позволила им обнажить ножи прежде, чем остановила их. В тишине, под сенью ночных кипарисов, я услышал лишь ее тихий голос, бросивший несколько непонятных слов — Дно корн! Плои ман вай корн — которые могли означать “Нет. Нет, не сейчас!” или “Оставьте его!”, словом, что-то вроде этого. Хотя это не было помилованием. Она всего лишь отложила исполнение приговора.
— Наведение на цель обеспечивается прицелом в носовой части, — объяснял Хиксон, — который обеспечивает вертикальное и горизонтальное смещение по курсу. — Он держал установку, как ребенка, покачивая ее на руках. Пепперидж сказал мне, что Хиксон принимал участие в ее создании.
Я услышал, как самолет начал набирать высоту.
— “Выстрелить и забыть”, — зачитал Китьякара. Он смотрел в инструкцию. — Что, по сути, это означает, мистер Хиксон?
— Именно то, что и сказано, сэр. Как только ракета сорвалась с направляющих, солдат, в случае необходимости может переместиться на новую позицию или уйти в укрытие в случае опасности. “Рогатка” управляется компьютером, ее полет полностью автоматизирован. Она думает за вас. — В голосе его звучала нескрываемая гордость.
Все дело в нервах. Я был не в том настроении, чтобы подвергаться такой опасности. Я был подавлен бесконечной ночью в джунглях и лицезрением обезображенных тел, а ритуал в храме еще более усугубил мое мрачное настроение; я припомнил мальчика, кричавшего, что это неправда, что его папа не может быть мертвым. И в завершение всего, конечно, Шода — с исходившей от нее почти мистической силой воздействия, и ее глаза, в которых читалась жажда увидеть меня мертвым.
Я мог прорваться на машине сквозь все контрольные пункты, оставив за спиной снесенные барьеры, я мог разрядить бомбу, засунутую мне в багажник, и вытащить из нее детонатор, я мог выдержать безжалостный допрос на Лубянке и выбраться оттуда живым и невредимым, но Шода — совсем иное дело; от нее исходили почти физически ощутимые волны, и леденящий ужас пробирал тебя до костей, когда она приближалась к тебе.
Не стоит думать, что две ночи назад я просто взял и ушел — миновал стену кипарисов, забрался в свою машину и укатил. Я еле уполз на подгибающихся ногах, меня била дрожь, глаза слезились, и не покидало ощущение, что меня подбросило взрывной волной. Я понимал, что это ощущение не отпустит меня еще долго. И если мне уж доведется довести свою миссию до конца, страх не отпустит меня: я всегда буду чувствовать себя в положении жертвы, за которой идет охота.
— Отойдите, пожалуйста, — предупредил нас Хиксон. Солдат подключил кабель к батарее, висящей у него на поясе, взял в правую руку пистолетную рукоятку, вскинул контейнер на плечо и прицелился; затем, пощелкав тумблерами, перевел нос ракеты чуть вправо, подняв его градусов на пятьдесят; и, когда самолет, тащивший за собой мишень, появился над летным полем, он повел прицел за ним. Китьякара пускал в ход свой ингалятор каждые полминуты, что помогало ему справиться с напряжением; остальные его спутники, застыв на месте, не произносили ни слова — три генерала, небольшая группа полковников и младших офицеров, все в полной парадной форме, словно на смотре, что было вызвано не столько присутствием Китьякары, сколько уважением к “Рогатке”. Ее зловещая неукротимая мощь вызывала преклонение.
— Скажи, когда будешь готов, — бросил Хиксон. Солдат кивнул, не отрывая глаз от мишени.
— Будьте осторожны при выбросе газовой струи, джентльмены. Не вдохните воздуха в этот момент.
— Цель взята.
Стрелок нажал на спусковой крючок; долю секунды, пока не сработало зажигание, ракета застыла на направляющих, затем из хвостовой дюзы вырвался язык пламени, и ракета круто пошла кверху, отклонившись чуть влево, но тут же легла на курс, когда заработал главный двигатель; она рвалась в небо, оставляя за собой белый хвост дыма, который рассеивался под порывами ветерка. Я не успел сосчитать до десяти, как ракета настигла мишень, уничтожив ее; в небе возник оранжевый жар.
На земле стояло молчание, пока до нас не дошел гул взрыва, который в сущности представлял собой только хлопок, потому что мишень была уничтожена на большом расстоянии и в ее баках не было топлива.
Когда я опустил глаза, солдат уже находился в пятидесяти ярдах от нас, наглядно демонстрируя возможности “Рогатки” по инструкции — “выстрелить и забыть”.
— Конечно, — продолжил свое пояснение Хиксон, и я обратил внимание, что, наслаждаясь эффектом, он говорил подчеркнуто просто, — учтите, что ракетный двигатель вы можете достать и на высоте тридцать тысяч футов. Она выйдет прямо на него.
Принц Китьякара коротко кивнул.
— Благодарю вас, мистер Хиксон. Весьма внушительное зрелище. Есть ли у вас вопросы, джентльмены?
Потребовались полчаса и помощь двух переводчиков, поскольку все присутствующие, не говорившие по-английски, хотели выразить свое мнение; затем Китьякара проводил меня к своему лимузину, в котором мы и расположились.
— Уверен, мне не надо подчеркивать, мистер Джордан, какие беды может причинить это оружие, если попадет не в те руки.
— Или в те.
Он вскинул голову.
— Я говорю не о военных действиях, а о полномасштабной революции, начало которой может положить некто вроде Марико Шоды и ее организации. И дело не только в технических возможностях “Рогатки”, которые делают ее столь устрашающим оружием. Скрывающийся в джунглях человек может запускать ракеты с пятиминутными интервалами, и засечь его невозможно. Один стрелок в состоянии сбить половину эскадрильи бомбардировщиков и любое количество вертолетов, которые идут на низких высотах. — Ингалятор. — Это значит, что любые революционеры, получив достаточно оружия, достигнут своих целей, потому что им будет обеспечена полная безопасность от нападения с воздуха. — Забывшись, он положил мне руку на колено, но, вспомнив о дипломатическом протоколе, сразу же убрал ее. — Это означает, мистер Джордан, что, если организация Шоды получит в руки такое оружие, через неделю весь Индокитайский полуостров займется пламенем. К чему, конечно, она и стремится.