Страница 49 из 98
* * *
Да, Саша утратил чувство реальности, страдал манией величия. Но никто не мог предположить, что его предсказуемый крах едва не похоронит республику, погрузив Париж — пусть и на одну ночь — в хаос гражданской войны. Особенно если вспомнить, что Саша, родившийся в киевских Слободках 20 ноября 1886 года и приехавший в Париж с родителями в 1900 году, начинал с того, что пробовал себя в амплуа кафешантанного комика, печатал себе визитные карточки на фамилии известных критиков, чтобы бесплатно проходить в театры, и воровал у отца-дан-тиста золото.
Мама Дуня и папа Иммануил — хотя папа, не имея медицинского диплома, практиковал нелегально — не могли своим примером сбить Сашу со стези добродетельности. Когда в краже золота обвинили горничную, он даже, не выдержав ее слез, признался в содеянном. Но 236 в 1909 году, убедившись, что мальчик созрел, его взял в компаньоны любимый дедушка Абрам, достойный быть персонажем Бабеля. Афера с арендой закрывавшегося на лето театра «Фоли-Мариньи» облегчила на двенадцать тысяч карманы деловых людей, заплативших за размещение своей рекламы в театре, который никто и не собирался открывать. Пока дело дошло до суда, Абрам умер. Саша отделался пятнадцатидневной отсидкой и штрафом в двадцать пять франков. Птицу столь невысокого полета, как Саша, защищал сам мэтр Альбер Клемансо, брат премьера и адвокат Эмиля Золя. И этот, и еще два приговора аннулировала амнистия для ветеранов мировой войны, хотя доблестного добровольца Сашу комиссовали уже в январе 1915 года. С пострадавшими он расплатился, нажившись на аферах с военным заказом, включая поставку Италии двадцати тысяч бомб — за которые он забыл заплатить производителю, — на четыреста с лишним тысяч франков (шестьдесят три тысячи евро).
Сашу видели в Стамбуле, Будапеште, Афинах. Он не брезговал ничем. Выманивал сбережения у старушек. Обналичивал чеки с искусно подрисованными нолями: однажды шестьсот франков чудесно превратились в сорок шесть тысяч двести. С неким Иммелем, якобы «голливудским магнатом», создал Франко-американскую кинокорпорацию. Торговал марафетом и мануфактурой. Впаривал олухам холодильник «Фебор», работающий без электричества. Представлялся фабрикантом, производящим в сутки четыреста литров лучшего в мире бульона. Выпускал «ценные» бумаги и печатал фальшивые купюры. Собирал средства на «Новые земли» — стройку в Марселе.
Исчез растрепанный, напуганный шлемазль с тюремных снимков: Саша научился одеваться, превратился в надушенную, как женщина, ослепительно-белозубую, компенсирующую малый рост за счет высоких каблуков, «самую симпатичную каналью Парижа», города, истерически наверстывающего упущенное за годы войны. С модной певицей Джейн Дарси, она же Жанна Блох (урожденная Дрейфус), он открыл на улице Комартен кабаре «Кадэ-Руссель», оно же, как говорят, подпольное казино, куда стекались ошалевшие от окопов ветераны. Когда, устав ссориться и драться, любовники расстались, Саша располагал восьмьюстами тысячами, половину из которых одолжил у Жанны, но забыл вернуть. К тому же лицо любовницы жестоко пострадало в аварии, в которую она угодила в Сен-Жан-де-Люз (в связи с этим ДТП полиция заподозрила их в контрабанде наркотиков в Испанию): зачем она была ему нужна такая.
Саша наглел тем стремительнее, чем выше были звания купленных им полицейских. Но в апреле 1926 года не арестовать его было никак нельзя: Саша украл у государства ценные бумаги то ли на пять, то ли на семь миллионов и сбежал из кабинета следователя через туалетную комнату. Банки жаждали его крови: «Национальный кредит» он надул на полтора миллиона, «Специальный кредит» — на миллион сто пятьдесят тысяч. Полиция нагрянула к несчастному папе Иммануилу. Дантист отдал в счет «долга» сына свой кровный миллион, заперся в кабинете и выстрелил себе в рот.
28 июля 1926 года полиция узнала, что Саша скрывается на вилле в Марли-ле-Руа. Точнее говоря, дает званый ужин в честь предстоящего ночью бегства в Швейцарию. Сашу сдал авантюрист из Гвианы Жан «Ромовый король» Гальмо: отблагодарил, что называется, за то, что Ставиский щедро оплатил его предвыборную кампанию. Впрочем, через два года Гальмо кто-то отравит, а Саша и сам не брезговал стукачеством. Ставиского вытащили из туалета, где он спрятался, избили и заперли в тюрьме Сантэ. Тогда он принял решение, о котором в декабре 1933-го, загнанный в смертельную ловушку, поведал жене за невеселым прощальным ужином: он никогда больше не пойдет в тюрьму. Не сумев освободиться под залог, Саша корчился в камере от боли и требовал положить его в частную клинику. Лучшие врачи зафиксировали угрозу перитонита — суд сдался и 28 декабря 1927 года освободил Сашу под залог в пятьдесят тысяч. Новый год «умирающий» встретил с Арлетт в кабаре на Монпарнасе. В свидетельстве о браке он последний раз в жизни подписался настоящей фамилией — на свет явился месье Серж Александр.
В начале 1930-х он замыслил аферу века, точнее говоря, цепочку афер. В Орлеане его жертвой пал «Муниципальный кредит» — ломбард, эмитирующий ценные бумаги. Саша сдал туда поддельные изумруды — их подлинность подтвердил эксперт-сообщник Коэн. За три года — на пару с директором Деброссом — он заработал сорок три миллиона. Когда же умирающий от страха Дебросс предупредил о возбуждении уголовного дела, легко компенсировал долг средствами, вырученными на рынке недвижимости. В Байоне Саша дружил с бессменным мэром и видным масоном Жозефом Гара. Местный «Кредит» радостно оценил камушек — красной ценой в полторы тысячи — в шестьсот тысяч.
Заработав на бонах «Кредита» от двухсот до шестисот миллионов (от ста двадцати до трехсот шестидесяти миллионов евро), Саша положил глаз на венгерский Аграрный фонд с бюджетом в двести девятнадцать миллионов золотых крон и с помощью депутатов выкупил его облигации по завышенной цене, заплатив байонскими бонами. В октябре 1933 года он создал Автономную кассу международных расчетов и крупных проектов для выпуска облигаций, обеспеченных венгерскими средствами, и размещения их во французских государственных компаниях. Непонятно одно: как он сам разбирался в своих махинациях и разбирался ли вообще.
Одним словом, он громоздил пирамиду на пирамиду. Все рухнуло в одночасье. МИД и Минфин забили тревогу. У Саши на руках оказались облигации на пятьсот миллионов, которыми можно было разве что оклеивать стены. 22 декабря 1933 года ревизор в Байонне обнаружил дыру в двести тридцать девять миллионов. Арестованный Дебросс раскрыл личность Сержа: это же Ставиский! Полиция деланно изумилась — «Как, Ставиский?» — и выдала ордер на арест.
У Саши поехала крыша: он всерьез собирался подложить свои документы одному из двухсот погибших в железнодорожной катастрофе в Леньи. Впрочем, каким-то чудом он, обложенный со всех сторон, еще получил в префектуре паспорт на чудную фамилию Ниеменско. Он пугал адвоката самоубийством, если тот не переправит его за границу. Попрощался с Арлетт и друзьями, занял деньги, за десятимиллионные драгоценности выручил сто тысяч, одолжил револьвер.
Некто Пигалио повез Сашу в его шале в Савойю, но заносы задержали в пути на два дня, а в доме замерзли трубы и жить там оказалось невозможно. Пришлось снять другое шале, потом третье — в Шамониксе, с видом на Монблан. Из газет Саша понял: его дело превратилось в ДЕЛО национального масштаба, полетели головы покровителей. Саша опустился: не открывал ставни, спал до двух, не брился, питался макаронами, постарел на десять лет, носил лыжные брюки с шелковыми рубашками, не расставался с револьвером. Время его жизни стремительно пошло вспять. Он необратимо превращался в того, кем был изначально, — «мелким торговцем не в ладах со своим бизнесом»: таким увидел Ставиского в расцвете его величия будущий нобелевский лауреат поэт Сен-Жон Перс, тогда еще чиновник МИДа Алексис Леже.
Саша догадывался, что его сдали, но не знал, что в ходе полуторачасовой беседы президент Альбер Лебрен и министр внутренних дел Камиль Шотан приняли некое решение на его счет. Два его сообщника своевременно ушли на прогулку 8 января 1934 года, когда в 14.40 у дома появились хозяин шале и «флики», притворявшиеся новыми съемщиками. Они забрались в приоткрытое окно второго этажа, побродив по дому, нашли запертую дверь, которую не стали ломать без консультации с Парижем, на осмотр четырех комнат потратили полтора часа. Комиссар Шарпантье отослал спутников осмотреть четырех-метровый погреб, где они провели двадцать минут. По официальной версии, в 15.45 он постучал в запертую дверь — «Полиция! Дом окружен!» — и услышал выстрел и стук упавших на пол бесценных Сашиных часов.