Страница 61 из 92
Медлительный характер Барклая изводил его. Это отступление, при котором ничего не оставалось, несмотря на невероятную энергию преследования, не давало надежды добиться от такого противника желанных результатов.
— Эта система, — говорил иногда император, — даст мне Москву, но хорошее сражение еще раньше положило бы конец войне, и мы имели бы мир, так как, в конце концов, придется ведь этим кончить.
Узнав о прибытии Кутузова, он тотчас же с довольным видом сделал вывод, что Кутузов не мог приехать для того, чтобы продолжать отступление; он, наверное, даст нам бой, проиграет его и сдаст Москву, потому что находится слишком близко к этой столице, чтобы спасти ее; он говорил, что благодарен императору Александру за эту перемену в настоящий момент, так как она пришлась как нельзя более кстати. Он расхваливал ум Кутузова, говорил, что с ослабленной, деморализованной армией ему не остановить похода императора на Москву. Кутузов даст сражение, чтобы угодить дворянству, а через две недели император Александр окажется без столицы и без армии» [68. С. 149–150].
И тем не менее все пошло совсем не так, как ожидал Наполеон. Первое, что сделал приехавший в армию М. И. Кутузов, — это был приказ… о дальнейшем отходе на восток.
«Приказ этот хотя и вызвал недоумение, разочарование и обман надежд, все же не произвел того впечатления и не вызвал таких чувств, которые, несомненно, появились бы, издай такой приказ Барклай» [8. С. 382].
Отступление продолжается
«Пожалуй, было даже нечто утешительное для Барклая, что и Кутузов продолжает ретираду: любой мало-мальски непредвзятый человек мог теперь воочию убедиться, что дело вовсе не в том, кто командует армией, а в том, что в борьбе против Наполеона пригодна лишь одна тактика, которую и будут употреблять, пока вконец не истощат его, а потом, ослабив и измотав, нанесут решительный, смертоносный удар.
Многие поняли это, как только Кутузов этот приказ об отступлении отдал» [8. С. 382].
Огромный интерес представляют воспоминания участника войны 1812 года С. И. Маевского, закончившего службу генерал-майором. Его симпатии к М. И. Кутузову, в штабе которого он служил, несомненны, но он объективно оценивает и роль Барклая-де-Толли:
«Несчастная ретирада наша до Смоленска делает честь твердости и уму бессмертного Барклая. В современном понятии смотрят в настоящее, не относясь в будущее, и каждый указывает на Суворова, забывая, что Наполеон не сераскир [45]и не Костюшко» [8. С. 382].
Далее С. И. Маевский рассказывает:
«С приездом Кутузова в Царево-Займище все умы воспрянули и полагали видеть на другой день Наполеона совершенно разбитым, опрокинутым, уничтоженным. В опасной болезни надежда на лекаря весьма спасительна. Кутузов имел всегда у себя верное оружие — ласкать общим надеждам. Между тем посреди ожиданий к упорной защите мы слышим, что армия трогается назад» [8. С. 382–383].
И ведь, что характерно, никто не стал роптать. Никто не упрекал Кутузова за то, за что Барклая-де-Толли еще вчера называли изменником…
Почему? Ответ на этот вопрос очевиден. Михаил Илларионович, да к тому же еще и Голенищев-Кутузов, был русским по национальности. А Михаил Богданович, хотя «в третьем поколении являлся русским подданным, в обществе воспринимался как иноземец, прибалтийский немец (лифляндец), или, по выражению Багратиона, “чухонец”. Это обстоятельство дало возможность противникам военного министра строить и вести ярую критику, активно используя тезис о “засилье иностранцев”» [15. С. 17].
А дальше все просто: раз он немец, то подкуплен Наполеоном и изменяет России. И дело тут было не в Барклае-де-Толли, «а в отношении к нему, в отсутствии доверия к его личности и к “чужому звуку” его имени» [136. С. 126].
«Засилье иностранцев» — странная логика, и не все в России разделяли ее. Например, известный в те времена петербургский публицист Н. И. Греч писал:
«Отказаться в крайних случаях от совета и участия иностранцев было бы то же, что по внушению патриотизма не давать больному хины [46], потому что она растет не в России» [47. С. 238].
Но, к сожалению, националистическая логика актуальна в России и по сей день, а в 1812 году именно она погубила «иноземца» Барклая-де-Толли, сделав его положение практически безвыходным.
Другое дело — Кутузов. С его приездом в армию «сразу родилась поговорка: “Приехал Кутузов бить французов”» [136. С. 131].
Да и сам Михаил Илларионович тут же заявил:
«Ну, как можно отступать с такими молодцами!» [125. С. 543].
А на следующий день и он отдал приказ продолжить отступление в сторону Москвы.
Конечно, Барклай-де-Толли понимал, что М. И. Кутузов находится под влиянием некоторых окружавших его людей. Он писал:
«Вскоре по прибытии князя окружила его толпа праздных людей, в том числе находились многие из высланных мною из армии» [8. С. 383].
Далее он называл двух адъютантов Кутузова: его зятя князя Н. Д. Кудашева, назначенного дежурным генералом, и полковника П. С. Кайсарова, обвиняя их в интригах, направленных против него лично.
О действиях этих двух молодых людей Барклай-де-Толли написал императору, что они «оба условились заметить престарелому и слабому князю, что по разбитии неприятеля в позиции при Царево-Займище слава сего подвига не ему припишется, но избравшим позицию» [113. С. 204].
Подобная трактовка не совсем справедлива: Михаил Илларионович при всех его недостатках явно был выше того, чтобы из-за личного самолюбия уходить с сильной позиции. Но и требовать от Барклая-де-Толли полной беспристрастности в отношении к новому Главнокомандующему тоже не совсем справедливо, ибо настоящей объективности в отношениях между людьми не существует… по объективным причинам.
Тем не менее Кудашев и Кайсаров вскоре были заменены, и «на первые роли вышли П. П. Коновницын и К. Ф. Толь, действия которых оказались более профессиональными и эффективными» [15. С. 27].
От Царево-Займища русская армия отступала уже не так быстро, как от Смоленска. При этом французы ни на минуту не переставали беспокоить русский арьергард, не давая ему возможности передохнуть и перегруппироваться.
21 августа (2 сентября) русская армия подошла к Колоцкому монастырю, а 22-го заняла при селе Бородине позицию, избранную М. И. Кутузовым. Главная квартира была расположена в деревне Горки.
Весь следующий день обе стороны готовились к генеральному сражению.
Барклаю-де-Толли при первом же взгляде на позицию стало ясно, что главный удар будет нанесен Наполеоном по более слабому левому флангу.
Потом он писал, что позиция «была выгодна в центре и правом фланге, но левое крыло в прямой линии с центром совершенно ничем не подкреплялось и окружено было кустарником» [28. С. 16].
Да и князь Багратион видел, что «левый его фланг подвергали величайшей опасности» [28. С. 17].
Конечно же оба генерала предложили Кутузову произвести передислокацию войск, отодвинув 2-ю армию чуть назад, но Михаил Илларионович, как обычно, покивал головой, но никаких приказов не отдал, и начальная диспозиция осталась прежней.
В диспозиции этой М. И. Кутузов написал:
«Не в состоянии будучи находиться во время действий на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность г. г. главнокомандующих армиями и потому предоставляю им делать соображения действий на поражение неприятеля» [152. С. 239].
Как видим, Михаил Илларионович заранее дал двум главнокомандующим армиями «свободу в разгар сражения действовать по своему усмотрению» [152. С. 239].
Утвердив такую диспозицию, Кутузов объехал войска и напомнил всем, что позади Москва и что надо стоять крепко.
Накануне сражения Барклай-де-Толли был очень грустен и почти все время молчал, а вот его начальник артиллерии генерал-майор А. И. Кутайсов, напротив, без устали шутил и веселился. Через четыре дня ему должно было исполниться 28 лет. Из-под его пера вышел следующий приказ по артиллерии 1-й армии:
45
Сераскир — главный начальник турецких войск (соответствует русскому генерал-аншефу).
46
Хина (cinchona) — высушенная кора хинного дерева, которая в медицинской практике применяется для повышения аппетита, а также для предотвращения желудочных кровотечений и поноса.