Охота на Сэтавра

Свет в кабине включился автоматически, как только он задраил наружную крышку люка. Заперев свою лавочку на все засовы, он по маленькому ступеньчатому скату, выстланному шершавым и в то же время мягким пластиком, перешёл на место пилота.

Бог знает, почему в этих маленьких одноместных ракетах пилот сидел в большой - три метра в диаметре - стеклянной банке. Банка эта, хотя и совершенно прозрачная, была, конечно, не из стекла и к тому же пружинила наподобие толстой, очень твёрдой резины. Этот пузырь, с раскладывающимся креслом пилота посередине, помещался внутри самой рулевой рубки, слегка конусообразной, так что пилот в своём «зубоврачебном кресле» (так его именовали курсанты) мог свободно вращаться по вертикальной оси и сквозь прозрачные стенки пузыря, в котором он был заключён, видел все циферблаты, индикаторы, передние, задние, боковые экраны, табло обоих вычислителей и астрографа и, наконец, святая святых - траектометр, на матовом, выпуклом стекле которого яркой, толстой чертой обозначался путь ракеты относительно неподвижных звёзд в проекции Гаррельсбергера. Элементы этой проекции надо было знать наизусть и уметь читать её по приборам в любом положении, даже вися вверх ногами. Слева и справа от сидящего в кресле пилота располагались четыре главные рукоятки реактора и рулевых отклоняющих дюз, три аварийные рукоятки, шесть рычагов малого пилотажа, рычаги пуска и холостого хода, регуляторы мощности тяги и продувки дюз; над самым полом - большое спицевое колесо климатизаторной и кислородной регулировки, рукоятки противопожарного устройства и катапульты реактора (на случай возникновения неконтролируемой ядерной реакции), тросик с петлёй, закреплённой на верхней части шкафчика с термосами и едой, а под ногами - тормозные педали с мягким покрытием и петлями в виде стремян и ещё педаль аварийной эвакуации: если на неё нажать (для этого надо было ногой разбить её колпачок), пузырь катапультировался вместе с креслом, пилотом и ленточно-кольцевым парашютом.

Кроме этой главной цели - спасения пилота в случае неустранимой аварии, - насчитывалось ещё не меньше восьми крайне важных причин, из-за которых понадобился стеклянный пузырь, и в более благоприятных условиях Пиркс даже сумел бы одним духом перечислить их все, но ни одна из них не казалась ему (да и другим курсантам) достаточно веской.

Расположившись как следует, он, с немалым трудом сгибаясь в поясе, принялся ввинчивать все свисавшие и торчавшие из него трубки, кабели и провода в разъёмы, которыми ощетинилось кресло (причём всякий раз, когда он наклонялся вперёд, комбинезон мягкой булкой упирался ему в живот), и, конечно, перепутал кабель радиофона с обогревательным; хорошо ещё, что у них была разная резьба, но ошибку он заметил только тогда, когда пот потёк с него в три ручья; наконец сжатый воздух, шипя, мгновенно наполнил комбинезон, и Пиркс со вздохом облегчения откинулся назад, прилаживая руками оба набедренно-наплечных ремня.

Правый защёлкнулся сразу, но левый почему-то не поддавался. Ворот, надутый, как автомобильная шина, не позволял оглянуться, он безуспешно тыкал вслепую широкой застёжкой ремня, - а в наушниках уже заговорили приглушённые голоса:

– …Пилот Бёрст на АМУ-18! Старт по радиофону по счёту ноль. Внимание - готов?

– Пилот Бёрст на АМУ-18 готов к старту по радиофону по счёту ноль! - мгновенно отчеканил Бёрст.

Пиркс выругался - и карабин защёлкнулся. Он откинулся в мягкое кресло, такой обессиленный, словно только что вернулся из долгого-долгого, межзвёздного рейса.

– До старта - двадцать три… До старта - двадцать два… Два… - бубнило в наушниках.

Говорят, однажды, услышав громовое «Ноль!», стартовали оба курсанта сразу - тот, кому полагалось, и другой, ожидавший рядом своей очереди, - и вертикальными свечами шли в каких-то двухстах метрах друг от друга, рискуя в любое мгновенье столкнуться. Так, во всяком случае, рассказывали на курсе. И будто бы с тех пор запальный кабель подключают в последний момент, дистанционно, это делал сам комендант космодрома из своей остеклённой кабины управления, - так что весь этот отсчёт был просто блефом. Но как там на самом деле, никто не знал.

– Ноль! - загремело в наушниках, и одновременно до Пиркса донёсся приглушённый, протяжный грохот, кресло слегка задрожало, чуть сдвинулись с места искорки света в прозрачной оболочке, под которой он лежал распростёртый, уставившись в потолок - то есть в астрограф, в индикаторы циркуляции охлаждения, тяги главных дюз, вспомогательных дюз, плотности потока нейтронов, изотопных загрязнений и ещё восемнадцать других, из которых половина следила исключительно за самочувствием ускорителя; дрожь ослабла, стена глухого грохота прошла где-то рядом и таяла там, вверху, будто в небе поднимали невидимый занавес; гром уходил всё дальше, как обычно, становясь всё больше похожим на отголоски далёкой грозы; наконец наступила тишина.

Что-то зашипело, зажужжало - он даже не успел испугаться. Это автоматическое реле включило заблокированные прежде телеэкраны: если рядом кто-нибудь стартовал, объективы закрывались снаружи, чтобы их не повредило слепящее пламя атомного выхлопа.

Пиркс подумал, что такие автоматические устройства очень полезны, - так он размышлял о том и о сём, пока вдруг не почувствовал, что волосы встают у него дыбом под выпуклым шлемом.

«Господи, я же лечу! Я, я сейчас полечу!!!» - мелькнуло у него в голове.

Он судорожно начал готовить рукоятки к старту - то есть дотрагиваться до них в нужном порядке, считая про себя: раз, два, третья… а где четвёртая? - потом эта… так, вот этот индикатор… и педаль… нет, не педаль… ага, вот она… красная рукоятка, зелёная, потом на автомат… так… или красная после зелёной?!

– Пилот Пиркс на АМУ-27! - прервал его размышления голос, ударяющий в самое ухо. - Старт по радиофону по счёту ноль! Внимание - готов?

«Ещё нет!» - порывалось что-то крикнуть устами пилота Пиркса, но он ответил:

– Пилот Бе… пилот Пиркс на АМУ-27 готов… э-э… к старту по радиофону по счёту ноль!

Он чуть было не сказал «пилот Бёрст», потому что хорошо запомнил, как тот отвечал. «Дубина!» - выругал он себя самого в наступившей тишине. Автомат (и почему это у всех автоматов голос унтер-офицера?) отрывисто лаял:

– До старта шестнадцать… пятнадцать… четырнадцать…

Пилот Пиркс обливался потом. Он силился вспомнить что-то ужасно важное - он знал, что это вопрос жизни и смерти, - и никак не мог.

– …до старта шесть… пять… четыре…

Мокрыми пальцами он стиснул стартовую рукоятку. Хорошо хоть шероховатая. Неужели все так потеют? Наверное, все… - тут наушники рявкнули:

– Ноль!!!

Его рука сама - совершенно сама - потянула за рукоятку и, доведя её до середины, застыла. Пророкотало. Словно эластичный пресс упал ему на грудь и на голову. «Ускоритель», - успел он подумать, и в глазах потемнело. Однако не очень сильно и лишь на мгновенье. Когда зрение вернулось к нему - хотя разлившаяся по всему телу тяжесть не отпускала уже ни на миг, - экраны, во всяком случае те три, что были прямо перед ним, бурлили как убегающее из миллиона кастрюль молоко.

«Ага, пробиваю облако», - догадался он. Теперь мысли текли медленней, как-то сонливо, зато он был совершенно спокоен. Спустя какое-то время им овладело чувство, будто он - всего только зритель этой, немного смешной, картины: детина развалился в «зубоврачебном кресле» и ни рукой, ни ногой; облака исчезли, небо ещё отдаёт синевой, но какой-то поддельной, словно подведённое тушью, а на нём как будто бы звёзды - или это не звёзды?

Да, это были звёзды. Стрелки сновали по потолку, по стенам, каждая на свой лад, каждая что-то показывала, и за всеми надо следить, а у него только пара глаз. Однако в ответ на короткий, повторяющийся писк в наушниках его левая рука сама - снова сама - потянула за рукоятку выбрасывателя ускорителя. Сразу стало полегче - скорость 7,1 в секунду, высота 201 километр, заданная траектория старта на исходе, ускорение 1,9, можно сесть, и вообще - теперь-то всё только и начинается!