Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 4 из 20

Но, к счастью, Батый не потребовал от него исполнения суеверных обрядов. Когда он при входе в вежу поклонился по их обычаю, Батый встретил его со словами:

– Данило! Зачем так долго не приходил? Хорошо, что теперь пришел. Пьешь ли черное молоко, кобылий кумыс?

Рассмеялся князь, вспомнив, как ему ответил:

– До сих пор не пил, но если велишь, буду!

– Ты уже наш, татарин, – рассмеялся Батый.

Выпил он кумыса, ничего, с кислинкой, на сыворотку похож. Хорошо летом, в жару, холодного попить.

Потом пошел к ханше поклониться. Понравилось все это Батыю. Вечером прислал ему вина и велел сказать: «Не привык пить молоко, пей вино». Чувствовал он, что принимают его с честью, но… зла честь татарская. Прожил он там аж двадцать пять дней, но добился своего: хан оставил за ним все его земли.

Узнать удалось и другое: не все хорошо в Золотой Орде. Побаливал хан. Но особенно боялся он Октая, наследника Чингисхана.

– И у них тоже… – усмехнулся Даниил.

Гордился он тем, что не пожалел времени и со своим дворецким, пустив обоз двигаться обычным путем, налегке заскочили поклониться великой козельской земле. Где-то здесь сложил голову знаменитый воевода. Колышется трава, уже не степная. Не пахнет полынью, чабрецом. Здесь другой запах. Аромат от пестрого многоцветья. Щебет непуганых птиц. А впереди… чернота. Торчат, как забытая стража, закопченные трубы средь головешек. Казалось бы, все замерло на века. Да нет! Раздается чей-то голос:

– Чево тебе надобно, служивый?

Глянул: старуха сгорбленная. Спрыгнул Даниил с коня, подошел и упал перед ней на колени.

– Дозволь, матушка, поклониться тебе, а в твоем лице всему козельскому народу, который, не пожалев живота своего, дал достойный отпор поганым.

И он трижды склонил перед ней голову.

– Вставай, – сказала она, – вижу, ты доблестный воин, коль не побоялся прийти на эту землю. А она живет, не вымерла. Пойдем, – и она повела его за руку.

Она подвела его к церкви. Сразу видно, рубленая наспех, но с куполочком, над которым стоит крест.

Зашел внутрь. Пахнет свежерубленным лесом. На стене икона Пресвятой Богородицы. Пока одна, зато с лампадой. Помолился князь, отвел душу.

– А где батюшка? – спросил он у старухи.

– Уехал, – отвечает она печальным голосом, – будет через месяц.

– Людей-то тут много? – продолжает допрос князь.

– Вертаются, – как-то неопределенно ответила она.

– А где они?

– Дак, кто за дровами, кто на охоте.

Они вышли наружу.

– Не вижу жилья, – проговорил князь.

– Да вон оно, – старуха махнула рукой.

Князь пригляделся. И впрямь: из земли одни трубы торчат.

– Боится народ избы высокие ставить, – тяжело вздохнул Даниил. – Ну, мать, впитала в меня эта земля еще большую любовь к русской земле. Вынослива она. И мы вынесем. Будет здесь град. Век люди ему будут поклоняться. Прощевай, матушка. На, – он протянул кисет, туго набитый деньгой, – раздашь людям. Ну, мать, будь здрава, а я возьму горсть земли на память.





Он отрезал от рубахи кусок полотна и бережно завернул землю.

– Кстати, матушка, а ты не знаешь, где был дом воеводы?

– Как не знать. Епифановна я, – не без гордости сообщила она.

Князь догадался, что она была в услужении. Они подошли к месту, где почти не было головешек. Это показалось странным.

– А где… дом-то?

– А… да Андрей велел его разобрать. Стены крепили.

Князь склонил голову и довольно долго стоял в таком положении.

– Большой был человек ваш воевода. Вечная ему память.

– Большой, – подтвердила Епифановна.

– Прощевай, матушка. Дозволь поцеловать тебя.

Он трижды ее поцеловал и дал знак, чтобы подвели коня.

– Поганых гони, мил человек! – крикнула она, крестя его вслед.

– Да, гнать поганых… – он вздохнул.

– Ой, – ударила она себе по ногам, когда всадник был уже далеко, – да что ж это я, дура старая, не спросила его, кто он будет.

А Даниил, прежде чем из его глаз навсегда скрылось это пепелище, остановил коня и окинул взглядом поле, по которому двигались татарские полчища, и тот холм, на котором возвышались остатки города. И не печаль была в его глазах, а радость. Нет, не падет Русь, коль вгрызается человек в эту, казалось, мертвую землю.

– Будем жить!

И он стегнул коня.

ГЛАВА 3

Вгрызаться вновь в свою землю – этим жила вся погорелая Русь. И Киев не был в стороне. Одним из первых, кто восстановил, а вернее, отстроил заново свои хоромы, был и боярин Вышата. Двухэтажный домище, скрытый за высокой оградой, отливал позолотой свежести тщательно подобранных и обструганных сосновых бревен. Окна, венчанные золотистыми карнизами, придавали дому нарядность, а высокое боярское крыльцо с точеными фигурными подставами – солидный вид. В глубине ухоженного двора возвышались хозяйственные постройки, тоже отстроенные заново. Все говорило о вкусе и тугом кармане хозяина.

А о внутреннем убранстве и говорить нечего. Печи украшены греческими изразцами. На стенах – дорогие восточные ковры, головы и шкуры убитых зверей. Мебель отличалась не только красотой, но и добротностью. А какие были канделябры! Литые, изображающие различные фигурки. Одним словом, все радовало глаз.

Обойдя свои владения, боярин решил пригласить гостей. Пусть видят Вышатову силу. Гости же должны быть непростые, именитые: Глеб Ростиславович, князь смоленский; Ярослав Романович, князь Пронский; князь Даниил Романович; сыны Михаила черниговского – Юрий, Симеон, Роман; князь Петр Брянский с немецкой супругой-красавицей, полоцкий князь Брячислав. А сколько бояр! В их числе и такие, как Борис Кочева с сыном Елисеем, Федор Брынка и другие. Владыка Холмский Иван. Митрополит Кирилл. Не ошибся боярин, все гости приняли приглашение, несмотря на смутное время.

Всех их гнало за такие версты не хоромы Вышатовы смотреть, ни хлеб-соль откушивать, а вело их желание увидеть князя Даниила. Послушать его, как он был принят самим Батыем. Знали все на Руси, что злее зла честь татарская. А все же… Надеялись, что почтит своим присутствием Мономахович.

В то утро, когда съезжались гости, весь Киев стоял вдоль дорог. Еще бы! Пропустить такую картинку не каждый мог. Она напоминала чем-то ту жизнь, которую город вел до нашествия Батыя. Тогда часто разные гости наведывались в стольный град. Пацаны, как грачи перед отлетом, облепили по дорогам все деревья. Они-то первыми и поднимали крик:

– Едут! Едут! Князь едет!

Это они догадывались по всаднику, ехавшему впереди всех с хоругвью в руках. За ним десятка два вооруженных всадников. Кольчуги сияют, шлемы горят. А вот и воз. Кто же в нем едет? Да это ж боярин Борис Кочева. Рядом гарцует его сын на тонконогом коне. Народ любуется всадником: мужики – конем, бабы – сыном. Пригож боярич. Лицо открытое, с неокрепшей юношеской бородкой, щеки горят алым цветом. Глаза смотрят с вызовом. Облачен в богатый запашной кафтан с косым воротом темно-синего цвета. Ворот, рукава и подол наведены золотом. Одежда князю не уступит. А пояс – весь золотом горит. А что ему! У отца несколько солеварен, деньга так и сыплет, как снег на воскресенье. И не худ телом. Плечист, крутая грудь – все говорит о могучей силе. Недаром молва идет, что это лучший кулачный боец. Бабы зашептались: «На смотрины едет!» Знают, что у хозяина дочь-красавица на выданье.

– Чем не жених, – вторят другие, – пригож, богат. Быть скорой свадьбе!

Не успел проехать со своим обозом боярин, как показался новый отряд. На этот раз сторожа не ошиблись: «Князь! Князь!» Да не тот. Все ждали Даниила, а это всего лишь его братец Василько. Знать, дела не отпустили, братана послал. Построй его отряда тот же, что у боярина. Только кони одномастные: игреневые, не то что у боярина. Сам же князь на вороном. Не шагает он под ним, а плясом идет. Одет князь просто: в сером дорожном кафтане без всякой позолоты. На голове – шелом вязаный. По толпе побежало: «Василько! Василько! А где Данило? Данило?» А за ним дворский Андрей, воевода Дмитрий, сотник Микула.