Страница 35 из 80
Рамосе был готов согласиться, однако старший мастер артели сдаваться не собирался.
— Признаю, что я обманывался. Но совершенно неоспоримо, что все это творит сетова мощь, вселившаяся в этого мальчика и обитающая в нем; ясно также, что он не подчиняется никаким правилам. Мне он всегда представлялся немалой угрозой братству, и я бы предпочел, чтобы он отправился проявлять свою одаренность в какие-то иные места.
— Ты предложил нам план, и мы ему следовали, — возразил Кенхир. — Жар не попался в уготованную тобой ловушку, и ты должен переломить себя. Не забывай, что принять его мы можем, но эта процедура не необратима, и любое недостойное поведение влечет за собой наказание вплоть до изгнания. Введя искателя в свою среду, мы если и подвергаем себя опасности, то крайне незначительной.
— Прежде чем я выскажу свое окончательное мнение, — заявил Неби, — я хотел бы еще раз выслушать искателя. Пусть Жар вновь предстанет перед приемным судом.
— Согласен ли ты следовать за мной? — спросил мастеровой у молодого человека, который раз этак в десятый перерисовывал ворота деревни, добиваясь раз от разу все большей точности.
Жар поднялся.
Он ничуть не утомился и не испытывал никакой физической усталости, но уже не понимал, на каком свете находится. К миру помощников интерес он утратил, мир Места Истины оставался для него недоступным. Оставшись наедине с собой, уйдя в себя, он горел — его пожирало его собственное пламя. Чего ему бояться? Куда уж хуже?
Без единого слова он следовал за мастером, пока тот не довел его до храма и он не оказался перед приемным судом. Жар сел возле писца, не поднимая глаз на судей.
— Не злоупотребил ли ты властью, дурно обращаясь с помощниками? — вопросил его Неби.
— А есть ли оправдание для безделья?
— Никто не просил тебя предпринимать столь решительные меры. И такие резкие.
— Если вам по вкусу притворство, так это не по мне. Нет у меня привычки подкрадываться исподтишка.
— Это тебе гончар приказал вести себя так, как ты себя вел? — спросил Рамосе.
— Гончар — человек вялый. Он только за свою должность держится. И не хотел он тормошить своих подначальных. За все мои поступки отвечаю я сам, и больше никто.
— Хочешь стать начальником помощников? Вместо гончара?
— Хуже ничего для меня не придумали? Я и так возле самого Места Истины, рукой подать. А войти нельзя.
— Но тебе, кажется, пришлась по вкусу эта работа?
— Верно, меня затянуло, клюнул я на приманку. Как последний безмозглый дурак. Еще немного, и я утоп бы в этом гибельном пойле. Опьянел бы, и с концами. Но вот успел очнуться.
— Не означает ли сказанное тобою, что ты отказываешься стать помощником? — вмешался в беседу Неби.
— Я пришел сюда, чтобы стать рисовальщиком. Прочее мне безразлично.
— Ты что, не веришь, что дорога начинается с послушания?
— Пусть. Если это отворит врата.
— И ты думаешь, что твое поведение заслуживает нашего снисхождения?
Лицо Жара скривила жалкая усмешка.
— Да не надеюсь я ни на что! Но почему вы держите меня в подвешенном состоянии? Или принимайте, или прогоняйте.
— Что делать станешь, если мы тебе откажем?
Молодой человек надолго задумался.
— Все равно. Вы надо мной издеваетесь, и только.
— Есть ли у тебя еще какие-нибудь доводы? Новые причины, по которым мы должны были бы тебя принять?
— Нет иных причин, кроме одной-единственной: я слышал зов.
И один из мастеровых повел Жара назад, к главным воротам Места Истины. На той стороне молодой человек Начал стирать ногой свой немыслимо огромный рисунок. На этот раз его судьба точно решится. Отпихнет его братство — и идти некуда: нет другого такого места, где он смог бы осуществить себя и отыскать то, без чего жить ему незачем. Страха он не испытывал и лишь клял про себя судьбу, которая зависит теперь от милости судей, этих, в большинстве своем по крайней мере, узких, мелких душонок. Какие они там — несгибаемые, то есть негибкие, или суровые, то есть бесчеловечные, — какая, в сущности, ему разница, но как же им понять его устремления? Вырвавшись из западни, которой, что и говорить, оказался поселок помощников, Жар вновь почувствовал пламя, сжигающее его изнутри, — то самое, которое вело его в селение, и никуда больше. Это здесь, и нигде больше, ни в каком ином краю земли, может — должна! — расцвести его жизнь. Если ему откажут в будущем, если его оставят за оградой, скрывающей тайну, в которую он намерен проникнуть, надеяться ему будет не на что.
Но что толку терзаться? Что попусту травить душу такими предчувствиями? Мериться силами стоит только с тем, что есть, а пока что и тягаться-то не с чем — и остается только ждать. И ожидание обещает растянуться на долгие часы, быть может, на многие дни, но сколько бы их там, часов или дней этих, ни случилось, решимости у него никак не убудет. Жар верил, что должен, пусть издали, навязывать свою волю суду. Останется воля неповрежденной и цельной, несмотря на превратности, — и судьи непременно почувствуют ее силу на себе.
Затеянные Кенхиром прения продолжались вот уже два часа. Кенхир требовал, чтобы решение было принято, чтобы оно было окончательным и чтобы каждый из судей принял на себя полную ответственность за свой выбор и смог бы обосновать его.
— Этот молодой человек не внушает мне ни малейшего доверия, — объявил Неби.
— Это тебя сетово пламя так ужасает? — съязвил старший писец некрополя.
— Огня этого не опасается только непонимающий и не желающий ничего понимать. Будучи начальником артели, я не вправе рисковать гармонией внутри братства. И повторяю свои слова: пусть Жар ищет удачи в иных местах.
— Так ведь нет иного места, кроме Места Истины, где живут согласно призванию, и ты это прекрасно понимаешь! О ты, именующийся Неби, отказываешь ли ты в возможности осуществить свою мечту человеку, услышавшему зов?
Начальник артели как будто бы заколебался, но сдаваться не захотел.
— О ты, которому никак не ужиться с мастерами братства нашего, чего ради ты так хлопочешь за Жара?
Кенхир парировал удар:
— Это ты, Неби, ничего не понимаешь! Не в каком-то там ходатайстве дело или в потакании. Мы заботимся о благе Места Истины! И почему это я — я ведь не более чем писец — должен уговаривать вас принять дар такой мощи?! Неужто вы почитаете себя ни на что не годными? Или вы не верите, что сможете преобразить эту мощь в творящую силу на благо всей общины?
Лицо начальника артели стало жестким.
— Далеко заходишь, Кенхир! Мастеровые признают твою власть и твои полномочия, но ты не вправе вмешиваться в нашу работу.
— Я этого и не хотел. Мой отец и мой учитель писец Рамосе учил меня понимать природу моего дела и его пределы. Ты, спору нет, прав: я слишком многое себе позволяю. Но именно ты, Неби, с другими мастеровыми составляешь суд. И именно вы выносите окончательное решение. Если оно окажется отрицательным, я буду в меньшинстве и мне придется подчиниться.
Пожелал высказаться Рамосе. Писец Маат говорил спокойно, почти бесстрастно:
— Любовь, каковую я питаю к братству сему, воспрещает мне оказывать давление на него и ссылаться на лета свои и на пережитое мною; однако же должно мне напомнить вам, что его величество настоятельно советовал нам изучить случай Жара со всей возможной ясностью и без лицеприятия. И пусть выскажутся все, и пусть всяк высказывается с безмятежностью.
Несмотря на многочисленные оговорки, каждый заявлял, что должно предоставить мальчику возможность стать рисовальщиком — разумеется, при условии, что Жар будет строго соблюдать правила, действующие в братстве, и повиноваться всем требованиям, сопряженным с ученичеством.
А Неби, в сущности, лишился права на высказывание. Во всяком случае, ему пока приходилось выслушивать других. Но слушал он очень внимательно.
— Настоящее собрание высказало свои соображения со всей подобающей ему мудростью, — сказал наконец и он, подводя итоги, — и каждый из судей открывал сердце свое, не поддаваясь ни чувствам, ни мимолетному настроению. Не по душе мне нрав Жара, и я не думаю, что способен он осознать важность нашего труда, но нам надлежит внять его зову.