Страница 40 из 61
Катриона тихо и печально прочитала последние строки поэмы:
Она грустно вздохнула и благоговейно закрыла книгу. Седовласый пожилой горец вдруг полез в карман, достал замусоленную тряпицу и промокнул глаза.
Торжественный момент прервало грубое мычание. Все, не исключая и Саймона, недоуменно поморщились и стали оглядываться по сторонам, выискивая виновника шума.
Недалеко от них на камне восседал долговязый паренек лет пятнадцати. Он смущенно улыбнулся и кивнул на волынку, которую держал в руках:
— Я подумал, что всем понравится послушать немного музыки после ужина.
Киран рассмеялся:
— Тьфу ты, Каллум, я уже думал, ты там барашка режешь.
— А я решил, что парень объелся хаггисом, — вставил другой горец, намекая на пищевое действие известного шотландского блюда, приготавливаемого и подаваемого для еды прямо в бараньем желудке.
Парень с волынкой сделал еще одну смелую попытку извлечь из инструмента хоть какое-то подобие музыки. Лицо его вскоре побагровело от усилий. Он и тянул волынку к себе, и сдавливал ее, и надувал, и втягивал воздух в себя. Однако желаемого эффекта Каллум так и не добился.
Сосед Кирана вырвал травинку и задумчиво сунул ее в рот.
— Он мне напоминает одну красотку, которую я знавал в Глазго. Когда она принималась отсасывать…
Киран с силой толкнул соседа локтем в бок, так что тот даже согнулся от боли, и кивнул в сторону Катрионы:
— Попридержи язык, Донел, среди нас дама. Послышался новый, особенно невыносимый визг волынки, от которого даже Роберт Брюс вскочил на ноги и убежал в темноту. Седовласый горец, который прослезился в конце прочитанного стиха, решительно подошел к парню и потребовал у него инструмент:
— Отдай ее сюда, малый: Тебе самому не стыдно еще? Просто позоришь имя Кинкейдов!
Старик взял волынку и удалился в темноту. Остальные одобрительно зашумели и стали сдвигать наполненные элем кружки в общем тосте.
Облегченно рассмеявшись, Катриона подняла свою кружку и присоединилась к общему возгласу чокающихся друг с другом лесных разбойников. Когда она опустила кружку, из тени появился Саймон. Они встретились взглядами.
— Иди к нам, Уэскотт! — позвал Киран. — Тут твоя молодая женушка нам читала стихотворения одного из самых достойных шотландцев — Робби Бернса.
— Давайте теперь за Робби Бернса, — уважительно загалдели члены клана, вновь поднимая кружки.
— Я тоже знаю кое-что из его сочинений. — Неотрывно глядя на Катриону, Саймон негромко процитировал с безупречным шотландским грассированием:
Какое-то мгновение, показавшееся Катрионе вечностью, она не могла отвести взгляда от Уэскотта. Ее глаза затуманились от желания, рот приоткрылся, словно ожидал поцелуя. Но затем она опустила голову и нарочито засмеялась:
— Мой мистер Уэскотт вырос в театре. Он большой мастер декламации и умеет так трогательно читать всякую сентиментальную ерунду.
Проницательный взгляд Кирана медленно скользнул по лицам обоих супругов.
— Вот дьявол! Если у этого парня и в постели язык работает так умело, признаюсь, будь я женщиной, сам не отказался бы выйти за такого.
Разразившийся общий хохот горцев внезапно прервал странный звук. Казалось, удивительно чистая и трогательная мелодия звучала с самых небес. Первые звуки сменились красивым музыкальным проигрышем. Даже у Саймона по коже пробежали мурашки.
Люди из клана Кинкейдов, не исключая и самого Кирана, недоуменно переглядывались. Катриона вновь поднялась на ноги. Не говоря ни слова, все собравшиеся на развалинах люди направились друг за другом по узкой тропинке, которая вела к единственной уцелевшей арке на северной стене замка. Там на фоне освещенного луной неба виднелся силуэт старого седого горца. Он стоял на самом краю крутой скалы, возвышавшейся над долиной, и уверенно прижимал к плечу волынку.
По всей округе разливалась завораживающая мелодия. В ней слышались и скорбные стенания об ушедших временах, и ликующие песни военных побед. Эта музыка была наполнена печалью утраченной любви, радостью сбывшихся надежд, горечью сожалений, верой в былые, но так и не забытые мечты. Саймон почувствовал, что возвышенные и торжественные ноты этой удивительной музыки проникают и в его душу. Они зовут его вступить в битву, к которой он сам не имеет никакого отношения, влекут его к женщине, которую он будет любить до последнего дня своей жизни, ведут его к незнакомому дому, где его ждет новая жизнь. Казалось даже, что к мелодии волынки откуда-то присоединилось эхо барабанов и флейт, что ей подпевает хор из тысячи голосов.
Все подошедшие к волынщику, включая Саймона, распрямили плечи и почувствовали подъем духа. Уэскотт вдруг заметил, что стоит рядом с Катрионой и крепко обнимает ее за плечи.
Когда последний звук волынки пронесся по долине и затих у подножия гор, не только у Катрионы, но и у многих мужчин по щекам стекали слезы.
Первым пришел в себя Киран.
— Знаешь, старик, прибереги эту проклятую музыку для моих похорон, — нарушил он общее молчание. — У тебя нет, ничего повеселей, чтобы люди могли потанцевать?
Старый горец недовольно покосился на предводителя отряда:
— Да не хотел я тратить силы на всякую чепуху. Неужели ты, молодой дурень, позабыл, что танцевать нам всем суждено лишь на виселице?
С этими словами волынщик, однако, снова поднес трубку к губам и затянул веселую мелодию быстрого хороводного танца шотландских горцев.
Озорно сверкнув глазами, Киран повернулся к Саймону и Катрионе и отвесил перед ними неожиданно галантный поклон:
— Если позволите, сэр, то первый танец ваша дама обещала мне.
Саймон не успел произнести и слова, как Киран схватил Катриону за руку и потянул к себе. Она бросила на Уэскотта беспомощный взгляд через плечо, но Киран уже стремительно повел ее в танце, увлекая за собой сквозь образовавшийся строй своих товарищей, хлопающих в такт мелодии и сопровождающих музыку громкими выкриками.
Саймону оставалось только смотреть, как Катриону передают из рук в руки, от одного мужчины к другому. Щеки ее зарумянились. Сначала она только улыбалась, но вскоре уже громко и задорно смеялась, запрокидывая голову и притопывая каблуками. От быстрых движений танца юбки кружились вихрем вокруг ее стройных ног. Уэскотт был завсегдатаем на балах и танцевал со множеством женщин. Почти всегда одна из партнерш по танцу в ту же ночь оказывалась в постели с ним. Однако никогда еще в жизни он не испытывал такого сильного возбуждения и желания любви, как в эту минуту, наблюдая за танцующей Катрионой.
И никогда еще он не был столь опасен для выбранной им женщины.
Саймон страстно желал Катриону. Он хотел ее так сильно, что готов был на все, лишь бы оказаться с ней в постели. Он готов был пожертвовать всем — своей честью, своим сердцем, даже своей жизнью. Сожалея, что уже не может, как раньше, утопить свои переживания и страсти в виски, Уэскотт резко повернулся и исчез в темноте. Он так и не увидел, как быстро погрустнела заметившая его уход Катриона.
Глава 16
Следующим утром Саймон проснулся от непонятного ощущения. Казалось, что-то очень тяжелое сдавливает ему грудь. Осторожно приоткрыв один глаз, он увидел лежащего на груди Роберта Брюса. Окинув его надменным взглядом, кот расположился поудобнее и принялся вылизывать себя между задними ногами.
2
Перевод С. Я. Маршака.