Страница 33 из 61
С этими словами Уэскотт наклонился, сгреб ладонью лежащие на земле газетные листки и швырнул их в костер.
— Не надо! — жалобно вскрикнула Катриона и метнулась к костру.
Но было слишком поздно. Языки пламени быстро пожирали добычу из бумажных вырезок, превращая в пепел нарисованного героя и заметки о нем.
Катриона долго стояла, наблюдая, как дым костра навсегда уносит прочь ее девичьи мечты. Когда же, наконец, она подняла взгляд на Саймона, в глазах у нее стояли слезы.
— Конечно, ты прав, Саймон. Ты самый жалкий трус, и я даже не знаю, кого ты больше боишься, себя… или все-таки меня.
С трудом, подавив рыдания, она повернулась и побежала в лес.
Саймон стоял, сжимая кулаки, и вслушивался в затихающий вдали треск ветвей. Катриона скрылась в лесу, и он понимал, что должен последовать за ней.
Именно так повел бы себя любой нормальный мужчина.
Но вместо этого Уэскотт уселся возле костра и поднес ко рту наполовину опустошенную бутылку виски. Если бы было достаточно виски и ему повезло в дальнейшем, то он потом мог бы и не вспомнить проклятые события этой ночи. Мог бы позабыть убитый горем взгляд Катрионы и текущие по щекам слезы, когда она так болезненно переживала гибель ее заветных сокровищ.
Но никакого количества спиртного не хватило бы, чтобы заглушить эхо ее сдавленного крика, вырвавшегося в момент грубого насилия, совершенного его рукой. В тот самый знаменательный момент в жизни женщины, за который он заслужил лишь ее осуждение и презрение.
Саймон нагнулся к огню и вытащил обгоревший кусочек газеты, не обращая внимания, что обжигает пальцы. На бумаге был еще один рисунок статного молодого офицера, спускающегося на лондонскую пристань с повязкой над бровью, словно увенчанный лавровым венком воина-победителя.
В тот памятный день на пристани Катриона была не единственной женщиной, встречавшей его. Уэскотт никому не рассказывал о том, как заметил в толпе призрак из своего прошлого. Возможно, он бы и узнал Катриону, если бы в тот момент не был шокирован неожиданной встречей. Он так и прошел с натянутой любезной улыбкой мимо восторженно приветствующих его людей, не замечая никого из них.
Саймон долго и пристально вглядывался в лицо офицера на рисунке, но газетный герой так и остался для него чужим и незнакомым. Наконец он скомкал рисунок и швырнул его обратно в костер. Затем Уэскотт отхлебнул очередную порцию виски, наблюдая, как и этот кусочек бумаги превращается в пепел.
В разговоре с Катрионой он говорил не совсем искренне. На самом деле Саймону хотелось верить в напечатанную о нем героическую легенду так же сильно, как поверила в нее она. Он желал бы поверить и в то, что может быть человеком чести. Таким, кто по-настоящему готов пожертвовать своей жизнью ради спасения командира. Сыном, которым мог бы гордиться его отец. Мужчиной, заслуживающим, чтобы ему под ноги бросали розы хорошенькие девушки, мечтающие о благородных принцах и героях-победителях.
Вернувшись в Лондон, Уэскотт некоторое время даже пытался убедить себя, что его, наверное, подвела собственная память. В день последнего сражения палуба корабля уходила из-под ног, невыносимое зловоние сгоревшего пороха обжигающим облаком забивало ноздри, а грохот корабельных пушек оглушающим молотом бил по голове. И почему бы ему, не поверить, что в какую-то долю секунды он на самом деле совершил нелегкий выбор между спасением своей жизни и жизни капитана? Однако попытка вжиться в эту легенду провалилась, так как нашелся человек, обмануть которого было невозможно. Его звали Саймон Уэскотт.
Он вовсе не был героем. Незаконнорожденный трус, не заслуживающий даже крошечного лепестка от розы, брошенной такой девушкой, как Катриона.
Уэскотт прилег, опираясь на локоть. Он решил пить виски до тех пор, пока не перестанет видеть, думать и помнить, о чем хотел забыть с помощью алкоголя.
Как бы далеко и быстро ни бежала Катриона, она не могла скрыться от осознания своей непростительной глупости. В горле комом стояла боль от невыплаканных слез. Она даже не думала, куда бежит, лишь бы оказаться подальше от него.
Целых пять лет жизни Катриона потратила на обожание человека, которого не существовало в действительности. Она влюбилась в симпатичного офицера в новенькой, флотской форме. Но оказалось, что этот человек был не более чем призрак. Как будто под мундиром скрывался бесчувственный манекен. Ее ослепил тогда озорной блеск в глазах Саймона и сияющие позументы на его плечах. А теперь она бредет неизвестно куда, не видя ничего вокруг из-за слез.
Сердце Катрионы разрывалось от невыносимой боли при воспоминании, как долго она тешила себя наивными фантазиями. Ее посещали видения, как она прикладывает прохладную повязку к раненому лбу Саймона, как кормит его выздоравливающего с ложечки бульоном и он влюбляется в нее, тронутый до глубины души ангельской заботой. А сколько раз она прикладывалась губами к своей руке, воображая, что ее целует настоящий герой, как старательно выводила в своем дневнике красивую подпись «Катриона Уэскотт» или «миссис Саймон Уэскотт».
Простить Саймону вскрывшийся обман со спасением жизни капитана было бы легко, все-таки мушкетная пуля угодила в него по-настоящему. Но никогда в жизни она не сможет простить хладнокровную готовность разбить ее сердце, его безжалостные поступки, превращавшие в обман ту сладость на губах, которую ей дарили его поцелуи.
Катриона продиралась по лесу, с хрустом раздавливая тонкую снежную корочку и не замечая, как ветки деревьев больно хлестали по ее щекам. Увернувшись от разлапистых ветвей орешника, она сбежала по склону и оказалась на длинном каменистом холме, поросшем мхом и пестрым лишайником. Ей казалось, что она может добежать до вершины самого высокого места Северного нагорья, но силы покинули ее, и она остановилась, переводя дыхание.
Катриона ухватилась рукой за гладкий ствол осины и жадно вдыхала морозный воздух. Где-то вдалеке слышалось журчание горного ручья. Постояв всего несколько мгновений в неподвижности, она почувствовала, что дрожит от холода и усталости. Как бы ей сейчас пригодился наброшенный на плечи сюртук Саймона. Или даже сильные теплые руки, обнимающие ее тело.
Катриона снова двинулась в путь. Теперь она карабкалась по крутому склону холма, цепляясь руками за корни растений, выступающие из каменистой почвы.
Наконец она взобралась на вершину и очутилась на самом краю крутого обрыва. Слишком поздно оценив всю опасность, Катриона отчаянно замахала руками, тщетно пытаясь дотянуться до ветвей ближайшего дерева. С пронзительным криком, потеряв всякую надежду удержать равновесие, она полетела с обрыва прямо в ледяную воду ручья.
Невыносимый холод острыми когтями пронзил все ее тело. Несколько секунд Катриона была не в состоянии ни кричать, ни дышать, ни даже думать.
Летом этот ручей, вероятно, сильно пересыхал и лениво струился среди камней. Но сейчас это была полноводная река, вобравшая в себя потоки от тающего в горах снега. Когда Катриона вынырнула на поверхность, бешено колотя руками, откашливаясь и жадно хватая ртом воздух, течение отнесло ее уже далеко от места падения.
Вращаясь в потоке воды, словно легкая пробка, она приподняла голову и выкрикнула: «Саймон!»
Не важно, что он не хотел становиться ее героем. Сейчас Катриона могла надеяться только на его помощь.
Ведь это он всегда поддерживал ее в минуты одиночества. Он укрывал ее от холода, выступал в ее защиту перед дядей Россом, Элис и Эддингемом.
Собравшись с последними силами, Катриона открыла рот, чтобы вновь позвать на помощь, но успела лишь сделать отчаянный глоток воздуха. В следующее мгновение тяжесть набухших от воды юбок потащила ее вниз, отдавая на милость беспощадного потока.
Глава 13
«Саймон! Помоги мне, Саймон! Спаси меня!»
Уэскотт приподнялся и сел. Сердце его бешено колотилось, в ушах стоял умоляющий женский крик. Он стал прислушиваться, но тишину нарушали лишь веселый писк рыжей белки да его тяжелое дыхание. Саймон недоуменно провел рукой по лицу, словно пытаясь отогнать слабое эхо своего имени.