Страница 5 из 54
— Да потому что панна Моника любого коня приручит. А кобылка-то не голодная, на пастбище она просто полакомиться полезла.
— Надо жердину опустить, — решил Гонсовский. — Или — ещё лучше — добавить по одной по всей ограде, пониже. Иначе она все время будет так лазать, потому что ей, как видим, это никакого труда не составляет.
Флоренция положила голову на плечо Монике и прижалась к ней. Зигмусь с безграничным восхищением смотрел на великолепно очерченный храп и слегка раскосые сияющие глаза. Он вынул из кармана антоновку и подал кобыле на ладони. Флоренция съела угощение с большой охотой, а потом стала обнюхивать Зигмуся, толкая его под подбородок шелковистыми ноздрями.
— Надо за ней послеживать, потому что она большая лакомка, — вздохнула Моника. — А вообще-то она форменное чудо! Зигмусь, у тебя не только глаз намётанный, но, наверное, и нюх! В последний момент ты её у этого дебила отобрал! Она ведь скакала, только когда ей самой хотелось. Хорошо, что ей это нравится, а то ведь она уже начинала салом обрастать. Кроме того, ты можешь себе представить, что она до сей поры седла и не нюхала?! Ничего на спине не носила!
Зигмусь только головой покачал. Он вспомнил, что слышал, как этот придурок вроде как с лошадьми играл в конюшне. Конюшен возле хибары-пугала видно не было, значит, их заменял хлев. Кроме того, интересно, как он с ними там мог играть… Взаимно лягались они, что ли, или кусались?..
— Он её только выпускал побегать? — неуверенно спросил он.
— И того не делал! Говорю тебе, она бегала столько, сколько хотела! У неё уже пузо расти начинало, я-то думала, что от обжорства, а оказалось — от застоя! Ещё немного — и она стала бы точь-в-точь как мать, у меня в глазах темнеет, когда я об этом болване подумаю! А развита она — сам видишь — почти как двухлетка, на неё уже два месяца назад можно было садиться!
Зигмусь поддакнул, кивая головой. На лице его ясно читалось изумление пополам с недоверием. Он сразу подумал, что сам попробует сесть на лошадь и посмотрит, что из этого выйдет. Он заранее был уверен, что с этой лошадью ничего нельзя добиться силой, только добротой…
— А я вам говорю и говорю: чок-ну-та-я, она чокнутая и есть, — снова влез в разговор конюх, причём в голосе его помимо неодобрения слышалась нежность. — Веточки боится.
Флоренция, которую Моника похлопала по крупу, понеслась лёгким галопом по огромной леваде. В одном углу после каждого поворота она останавливалась как вкопанная, взрывая землю копытами, вставала на задние ноги и пыталась дотянуться губами до листьев растущей там липы. Все нижние ветки липы были уже ободраны, поэтому у неё не очень получалось сорвать листок. Она оставляла свою затею, опускалась на все четыре ноги, а потом снова бросалась в галоп.
— И это тоже правда, — со вздохом призналась Моника. — Я уже думала, чтобы тебе написать, но не знала, сможешь ли ты приехать. Тебе, наверное, говорили, что я тебя искала в день дерби?
— Да я и сам, без всякого письма, приехал бы, — ответил Зигмусь. — Там на дерби такая страшная суматоха была, но я вас заметил, видел, что вы мне знаки подавали, когда я на дорожку выезжал. А что, хорошо ведь подо мной скакал Тюрбо, а?
— Очень даже хорошо, и хватило его надолго. Но все равно у Гесперии не было никаких шансов, третье место — для неё успех.
— Болек на ней скакал, он всегда из лошади все соки выжмет…
— А зато я тебя рассмешу: когда ты мне покивал головой, какие-то идиоты помчались на тебя ставить. Я собственными ушами слышала, как они плели про Тюрбо несусветную чушь: что он, дескать, первая группа, что его до сих пор прятали, что специально готовили его на дерби и все такое прочее…
— Группа-то он первая, но вовсе его не прятали, — почти обиделся Зигмусь. — На нем скакали честно, за исключением единственного раза, когда на нем Сарновский сидел. Дерби для него слишком длинная дистанция.
— Да это все знают, кроме распоследних кретинов. Погоди, я тебе расскажу про Флоренцию…
— Чокнутая, — ещё раз высказался конюх и удалился по своим делам. — Юзек! — завопил он, отойдя на пару шагов. — Жердину неси и крюки!
Моника снова вздохнула, покачала головой и повернула к дому.
— Ты ведь, наверное, голодный? Пошли, я тебе расскажу про Флоренцию, а потом сам увидишь…
Через час со смешанным чувством беспокойства, изумления и веселья Зигмусь смотрел, что вытворяет эта прекрасная и безумная кобыла. Конюх был крепко прав: Флоренция боялась любой веточки. При виде травки, растущей полоской поперёк дороги, она пыталась развернуться. Случайная веточка привела к тому, что она прижала уши, пискнула, встала на дыбы, попятилась на задних ногах, после чего обошла опасное препятствие стороной, испуганно кося глазом.
— Она всегда так? — спросил Зигмусь с интересом.
— Всегда. На нашем лугу она ещё ни разу не перешагнула тот малюсенький ручеёк, бегает только по половине пастбища. У тебя надолго отпуск?
— На неделю. Неделю я тут побуду, ладно? Попробую на неё сесть, а? Ведь ей уже год и почти семь месяцев, ну, шесть с половиной, она первого января родилась! Машина, а не лошадь!
— Может, и лучше, что этот пижон её не трогал, ещё испортил бы…
Флоренция с самого начала оказалась существом чувствительным. Она полюбила не только Монику, но и Зигмуся, к старому Гонсовскому она питала пугливое уважение, конюха милостиво терпела, а к остальным человеческим особям относилась весьма различно. После старательного обнюхивания она оказывала им вежливую покорность или, наоборот, непримиримую враждебность, и на непоколебимость её чувств никакая сила не могла повлиять. Монике и Зигмусю она позволяла все, что угодно.
Поседлать себя она дала сразу же, и по непонятным причинам ей это даже понравилось. Моника утверждала, что Флоренция, как настоящая женщина, любит быть хорошо одетой. Кобылка оглядывалась, пытаясь посмотреть на седло и прочую амуницию, её заинтересовали стремена, поэтому ей подобрали снаряжение как на парад.
— Лучше, чтобы ты начал, Зигмусь, — беспокойно сказала Моника. — Ты лепе, а я на неё потом сяду… Ну, ни пуха ни пера!..
Она подставила руки, Зигмусь опёрся и вскочил в седло. Флоренция вздрогнула, но в тот момент она была занята тем, что пыталась вытолкнуть изо рта удила, и у неё ничего не получалось. С этим она смирилась, тяжесть на спине приняла снисходительно, не выказывая ни малейшего желания избавиться от балласта. Старый Гонсовский отошёл в сторону, Зигмусь разобрал поводья. Флоренция с минуту постояла неподвижно, а потом вдруг понеслась.
Зигмусь был прирождённым конником, наделённым искрой Божьей. Он раньше научился держаться на лошади, чем ходить на собственных ногах. Исключительно благодаря этим талантам он не упал, потому что Флоренция стартовала, словно выстреленная из рогатки. Время от времени она умеряла свой бешеный галоп, пытаясь пройти часть пути на задних ногах, но никаких других штучек не выкидывала. Потом она возвращалась к невыразимо прекрасному, плавному, роскошному галопу, который нёс её, словно лодку по течению быстрой реки. Зигмусь чувствовал её всем своим телом, чувствовал радость лошади, какой-то триумф в этом галопе, счастье от работы всех мускулов и пружинистых сухожилий. На миг его охватило радостное упоение, и не было никаких сомнений, что упоение было взаимным.
— Чудо ты моё! — прошептал он почти набожно.
Его ощущения оборвались, как топором отрубленные, потому что Флоренция домчалась до ручейка. Зигмусь, к счастью, умел ездить и на мотоцикле. Почти падая на бок, лошадь сменила направление и развернулась при одном только виде страшного препятствия, и получилось это совсем похоже на вираж мотоцикла на гальке. Быстро придя в себя, Зигмусь попытался слегка притормозить Флоренцию, но она только мотнула головой, взбрыкнула задними ногами и помчалась к финишу, где стояли Моника и её отец.
— Да, пэйс у неё точно есть! — сказал с уважением старый Гонсовский.
— Не слишком ли много для первого раза? — забеспокоилась Моника.