Страница 32 из 46
Отто не спалось, он, подсвечивая себе фонариком, все перечитывал письмо, полученное от Хельги. На душе у него было неспокойно. В письме она вскользь упоминала о бомбардировках, которым подвергается город почти каждый день. Половина строк в письме тщательно вымарана фиолетовыми чернилами. Рука какого-нибудь цензора в офицерском чине. Теперь уже Хаген знал и о том, что письма, которые он получает, прежде всего прочитывал гауптман Шефер, и, может быть, вслух, веселя своих унтер-офицеров.
Этого Отто простить не мог. Каждый раз, когда посыльный из отделения управления приносил в их взвод письма и их раздавал солдатам, Отто наталкивался на его сальную, издевательскую ухмылку. Хагену казалось, что этот ненавистный посыльный уже хватал своими грязными лапами драгоценное письмо от Хельги, общупывал своими сальными глазками строки, написанные ее нежной рукой. И тогда Хагену хотелось выдавить своими пальцами эти сальные, ухмыляющиеся глазки.
Но Отто умел сдерживаться. Война научила его терпеть и ждать. Он понимал, что, если поддастся секундному порыву, потом все будет еще сложнее, а, главное, общение с Хельгой — еще недоступнее.
А еще война научила Отто читать между строк. Тревога, граничащая с отчаянием, исходила от почерка Хельги, от этих рваных неровных букв, выведенных ее милой, невозможно нежной и обычно такой прилежной рукой. Отто и так догадывался, о чем могла написать ему Хельга и что потом могло быть перечеркнуто фиолетовыми чернилами.
После тяжелого ранения, полученного на Днестре, Отто полтора месяца пролежал в госпитале. Там он и встретил земляка, который в феврале 44-го был премирован пятидневным отпуском домой. Его звали Олаф. Он и рассказал Отто о том, что англичане бомбят оружейный завод чуть ли не каждый день. Особой меткостью бомбардировщики островитян не отличались. Вследствие этого полгорода пребывало в руинах, а основным времяпрепровождением местных было сидение в бомбоубежищах.
VII
Об этом все время думал Отто, высвечивая фонариком драгоценные строки почерка Хельги. На этих мыслях его и оборвала команда унтерфельдфебеля Барта, который зарычал на все окопы команду «подъем!».
Всю стрелковую роту погнали еще до восхода солнца к реке. Отто и другие стрелки с приятным удивлением обнаружили, что двигались к Бугу они действительно почти в полном составе. По тревоге подняли и все тыловые службы роты, включая отделения конного вещевого обеспечения и отделение, будь оно неладно, подвоза продовольствия. Эти в большинстве своем заевшиеся, неповоротливые, заплывшие жиром вояки должны были участвовать в быстрой доставке боевых подразделений стрелковой роты к правому берегу Западного Буга. Так совпало, что Отто и его товарищи по отделению оказались в повозке, которой правил не выспавшийся и злой гауптфельдфебель Кох.
— Герр гауптфельдфебель… давайте я посвечу вам фонариком… — с крайней, издевательской степенью вежливости обратился к нему Отто.
Лицо конюха Коха выражало крайнюю степень свирепости и помятости.
— Не надо… — скрипя зубами, прошипел конюх Кох. Хагену показалось, что его зубы крошатся от бессильного гнева.
Уже на берегу, в расположении механизированной автоколонны, прошла погрузка всех трех взводов стрелковой роты на грузовики и бронетранспортеры. Ею руководил лично гауптман Шефер. Он с брезгливой, насмешливой миной торопил солдат. Несдерживаемое раздражение гауптмана Шефера и его напыщенный вид как будто должны были показать: этот штурм высоты — пустяковина, с которой они должны разделаться в два счета.
VIII
Взвод Тильхейма застрял с погрузкой из-за того, что шофер грузовика замешкался с откидыванием заднего борта. Заело одно из запирающих устройств.
Ротный набросился на лейтенанта, как спущенная с поводка гончая на запутавшегося в ветвях зайца…
— Что за заминка, Тильхейм?! Ваши солдаты уже должны сидеть в кузове! Или вы ждете, что вам подадут самолетный трап?! — орал он прямо в лицо лейтенанту. Брызги слюны вылетали из перекривленного злобой рта ротного, оседая на беззащитном лице Тильхейма.
— Смотри, как пена летит… — прошептал Краузе. — Еще, не дай бог, заразит нашего взводного бешенством…
Во взводе все знали, что герр гауптман принимал Тильхейма в штыки. Дело было в том, что Тильхейм действительно происходил из знатного, но обедневшего аристократического рода. Согласно документам, лейтенанта надо было величать не иначе как «фон Тильхейм». Впрочем, сам лейтенант отказался от этого в первый же день пребывания в роте.
Об этом рассказывал Краузе. Рапортуя гауптману о своем прибытии, герр лейтенант на свою беду назвался «фон Тильхеймом». Это спровоцировало целую истерику со стороны Шефера. «Что-о?! Какой еще „фо-он“?! Может, еще прикажете мне первым вас приветствовать?! Ваш командир, в отличие от вас, не кичится своим происхождением. Хотя „фон Шефер“ звучало бы еще как по-армейски, черт возьми!.. Запомните, молодой человек, что знатность завоевывается на поле боя. В этом величие нашего Рейха!»
С того дня Тильхейм исключил «фон» из своего лексикона. Но для Шефера, озабоченного вопросами своей знатности, он все равно остался каждодневным раздражителем, одним своим знатным видом уязвляющим командирское самолюбие. Он придирался к Тильхейму по каждому поводу, а в итоге страдал весь взвод. Бесконечные строевые занятия и ползание под колючей проволокой проштрафившихся изнуряли больше, чем многокилометровые марши, которые были пройдены стрелковой ротой в ходе переброски от Черновцов к Кристинополю.
IX
Пеший ход — для личного состава, лошади и повозки — для командиров и тыловиков — таковы были обычные средства перемещения в роте. Поэтому непривычная весть о том, что для переброски стрелков отрядили автоколонну, в роте была воспринята по-разному. Новобранцы, пополнение, прибывшее в Кристинополь одновременно с приходом сюда роты, радовались как дети — еще бы, вместо того чтоб топать на своих двоих, тебя везут со всем комфортом. Но старики, которые в роте еще держались, как раз в этом усматривали недобрый знак.
— С чего бы это вдруг такая забота? — рассуждал Краузе. — Не иначе, торопятся побыстрее отправить нас в какую-то мясорубку…
Слова гефрайтера и ночные предчувствия самого Отто оказались пророческими. Почти с самого начала боя русские начали методично выкашивать людей. Особенно сильный урон был нанесен третьему взводу, который наступал на левом фланге. Откуда-то возле подбитого танка русских взялся пулемет.
Эти хитрые русские устроили пулеметную засаду в овражке, в нескольких десятках метров от подножия высоты. Появление этого чертова пулеметчика было настолько неожиданным, что цепь наступавших стрелков лейтенанта Беккера — командира третьего взвода — в полный рост наткнулась на вражеские очереди. Убитыми и ранеными потери сразу составили почти отделение, включая самого Беккера. Пуля разворотила ему шею так, что были видны шейные позвонки, и он умер в страшных конвульсиях, захлебываясь в собственной крови.
X
Отто бежал неподалеку и прекрасно все видел. Он одним из первых успел залечь в траве, когда увидел левым краем зрения, что его товарищи один за другим валятся на землю.
Но и в других взводах ситуация с самого начала складывалась невесело. Оказалось, что у русских, засевших на высоте, почти сплошь винтовки. Отто даже стал подозревать, что высоту удерживает какая-то спецгруппа снайперов. Такие меткие выстрелы на таком большом расстоянии, да еще с такой расчетливой частотой просто так не случаются.
Вот уже схватился за живот и ткнулся лицом в землю старший стрелок Кнут. Вот бежавший рядом с Отто гефрайтер Томас тяжело охнул, будто наскочив на всей скорости своего бега туловищем на невидимую преграду, и рухнул в полный рост на спину.
А что было говорить о свисте вражеских винтовочных пуль! Они вонзались в бегущих, прошивая их насквозь или навсегда оставаясь среди разорванного мяса и перебитых костей, совершенно бесшумно. Создавалось впечатление, что в цепи орудует какая-то невидимая сумасшедшая, которая одного за другим, по своей безумной прихоти, убивает товарищей Отто.