Страница 14 из 46
— Товарищ командир, а кто ее знает, эту польскую бабу… — не особо приглушая голос, возмущался Талатёнков. — Она на таком же балакает, как те эсэсовцы, которых мы в лесу крошили… Может, она из ихних же, а?..
— Экономь силы, Телок… а то сам, как баба, языком мелешь больше, чем надо… — урезонивал его Аникин. — Она Якима из-под огня вытащила…
По лицу Карпенко было видно, что ему стоило немалого труда сдержаться и не вставить свои пару ласковых на эту же тему. Он так и пожирал глазами Агнешкину спину. Они выбрались на небольшой пригорок — пятачок относительно твердой земли. Хотя она от непрерывного дождя размокла и в момент превращалась в хлюпающую грязь.
— Перекур, — коротко бросил Андрей. Он видел, что людям надо дать хотя бы несколько минут передышки.
Все повалились на землю, не обращая на грязь ни малейшего внимания. Агнешка не отпускала раненого. Вместе с Маданом они аккуратно уложили Якима на подстеленную шинель.
— Смотри-ка, как салабон старается. Простачком прикидывался, а сам возле бабы втихаря уже примастырился… — заметил Жила, осторожно высыпая из кисета щепотку махорки на огрызок бумажки.
Мадан покраснел, как вареный рак, и сделал несколько шагов в сторону. Карпенко будто ждал момента. Он тут же подскочил к Агнешке и полулежащему Якиму.
— Осторожно… Что ж ты, малый, раненого на землю кидаешь, — с этими словами, изображая заботу и участие, он рукой ухватил Якима за здоровое плечо. Тело его прижалось к женщине. Она попыталась отстраниться, но Карпенко ухватил ее за руку.
— Не можно, пан… — потянула она руку.
— Чего ж ты такая неласковая… — сквозь зубы процедил Карпенко.
— Ну, ты… — взъярился вдруг Яким. Он попытался ухватиться за Карпенко, но тот успел отскочить. Якимов с гримасой боли повалился на землю. Он не упал благодаря тому, что Агнешка продолжала его удерживать.
— Ты чего, Яким! — зло пробурчал Карпенко. — Под немцев, значится, можно стелиться! Или эти… эсэсовцы пятнистые… А я, между прочим, тоже украинец… Слышишь, как тебя там, Агнесса…
Женщина боязливо оглянулась на него, потом на Аникина и прижалась еще теснее к раненому.
— Тронешь ее, гаденыш, пожалеешь… — морщась от боли, выдохнул Яким. — Понял, украинец?..
— А ты мне не угрожай, — воинственно ощетинился Карпенко. — Не на нарах, у себя в бараке вшивом. Тут, на фронте, таких героев быстро уму-разуму учат…
— Прикуси язык! — угрожающе, глухо произнес Андрей. — Замолкни… Понял?
— Понял… — с досадой произнес Карпенко. — И чего это вдруг, командир, такая забота? О ком, об этой подстилке эсэсовской? Конечно, те, эсэсовцы пятнистые, они ж свои, хохлы…
— Вони не свои… — вдруг сказала женщина. — Вони не свои…
Она твердила эти слова, как заклинание и молитву, снова и снова. Лицо ее сделалось жестким, взгляд наполнился ненавистью, а потом вдруг она упала на землю и зарыдала.
II
Несколько минут ее рыдания оглашали болотную пустошь. Штрафники растерянно молчали. Потом она утихла и, усевшись на грязной земле, тыльными сторонами ладоней потерла глаза.
Всхлипывая и вытирая слезы, на гремучей смеси украинского, польского и русского женщина рассказала свою незамысловатую историю, от которой у Аникина и остальных кровь застыла в жилах. Она оказалась местной, только не с того хутора, на который ночью напала группа Аникина, а из села с непонятным для русского уха названием Пеняцкая Гута. Село это было польским и располагалось здесь, на Бродовщине. И сама она была полькой. Раньше было ее село, а теперь ее села не было. «Пршед мойя виес, а терас ни йест». Аникин поначалу не понял, что сказала женщина. Она повторила, уже по-украински, что теперь ее села нет, ее село сожгли.
— Немцы? — спросил Андрей.
Агнешка замотала головой.
— Ни… мисцевы… Галицки спалили…
Партизанский отряд начал действовать в их районе еще с конца прошлого года. Наведывались в село, пополнялись припасами. Полицаи поймали в лесу нескольких подростков, и среди них младшего брата Агнешки. Их обвинили в пособничестве партизанам и расстреляли, хотя мальчишки просто собирали в лесу ягоды и грибы. После этого муж Агнешки, как и многие другие крестьяне из их села, подался в партизаны. В феврале неподалеку от села фашисты устроили облаву на партизан. Бой длился почти сутки.
Партизанам ночью удалось уйти в лес, а утром в село на грузовиках приехали фашисты. Их было много, они выгрузились на окраине села и первым делом оцепили Гуту по всей околице. Люди подумали, что это немцы и они будут искать партизан. Форма на них была немецкая и буквы СС, как две молнии. Но партизан они не искали. Окружив село, они разделились на две группы — на каждую из двух сельских улиц. Они не спешили, переходили от одного дома к другому. Приказывали всем срочно покинуть дома. Они говорили по-украински, без акцента, добавляли в речь местные польские слова.
— Боны дуже гарно размовляли на мови… — несколько раз повторила Агнешка. — Бо вони не булы фрицы. Боны булы хохлы…
III
Они не давали ничего людям взять с собой. Прикладами, пинками сапог они выталкивали стариков, женщин и детей из домов во дворы, заставляя выйти на улицу. Они приказывали всем собираться в центре села. Теплую одежду не разрешали брать. А на улице было холодно. Ядвига, сестра мужа Агнешки, жила со свекром и детьми в третьей хате от края села. Ее и детей заставили выйти. А свекр был лежачий, не мог сам подняться. Ядвига не хотела его оставить. Эсэсовцы выволокли ее за волосы во двор, на снег. А на руках у нее маленький Матеуш, ему всего десять месяцев было. Тут и старшие ее дети, Марек и Юстинка, раздетые, трясутся от холода. А тут и другие двое с факелами подходят и хату с четырех сторон подпаливают. А свекр там, внутри остался. Воздух сухой был и морозный. Дом быстро загорелся, как свеча.
А Ядвига кричит, чтобы спасли ее отца, и дети кричали. Тогда один из галицких, который ее выволок, сапогом ее ударил в лицо, чтобы она больше не кричала. Сказал ей, чтобы она больше не кричала, а то он ее партизанское отродье сейчас перебьет. Говорил, а сам ее носком сапога бьет со всей силы. А она только младшенького к себе прижимает, от ударов его старается прикрыть. Кровь изо рта выплюнула и кричит тому эсэсовцу, что дети ее замерзнут. Кричит, чтоб разрешил ей хоть платок взять, чтобы младенца укутать.
А фашист в ответ говорит, что знает, как это партизанское отродье согреть. Наклонился к ней и маленького Матеуша за ножку схватил. И тянет. А Ядвига не отдает, голосит не своим голосом. Он тогда ударил ее так, что она сознание потеряла. Марек, племянник старший, не выдержал и бросился к эсэсовцу. Так его другой из автомата застрелил, который рядом был. А этот подошел к самому дому горящему. Матеуша за ножку так он и держал. И кинул его прямо внутрь дома. А младенчик плакал. Он как это сделал, подошел к Юстинке и прямо в лицо ей выстрелил, потом к Ядвиге подошел. Она все без сознания лежала. И ее застрелил… Соседка Агнешке потом все рассказала, когда жителей согнали в центр села. Успела рассказать, потому что потом всех жителей села расстреляли, а село сожгли.
Каратели оставили в живых лишь нескольких женщин помоложе и девушек, всех остальных расстреляли — стариков, женщин, детей. Оставленные в живых должны были показать, куда ушли партизаны. Агнешка умоляла изуверов оставить ее с дочкой. Евусе только исполнилось пять годиков. Старший разрешил, но взамен Агнешка обещала отвести их к партизанам. Девушек загнали в большой амбар, на краю села, в богатом доме Ловецкого. Они точно обезумели от своих изуверств. Собрались в доме и глушили горилку. А потом стали таскать из амбара в дом женщин.
IV
Каратели измывались над ними до глубокой ночи. Насиловали их, заставляли пить горилку. Для Агнешки эта ночь превратилась в кошмарный сон. Она думала только об одном: чтобы сохранили жизнь ее Евусе. Они дверь не закрывали. Один стоял все время на выходе, сторожил, чтобы никто из девушек не убежал. Тогда Агнешка решилась бежать. Она вдруг поняла, что их всех все равно убьют.