Страница 28 из 97
Муссолини стремился сделать все возможное, чтобы организация встречи Гитлера в Италии оказалась столь же впечатляющей, как и организация его собственного визита в Германию. Подготовка к визиту Гитлера началась заблаговременно, за шесть месяцев до его приезда. Чиано постарался предусмотреть, чтобы предстоящий визит ни в коей мере не превратился в «заурядный, отдающий провинциализмом, государственный прием, сродни тем, что устраивались в прошлом веке во времена короля Умберто». Особое внимание было обращено на убранство улиц и, хотя многие владельцы магазинов отказывались выставить в витринах портрет Гитлера, все же их заставили пышно разукрасить свои магазины, дабы обеспечить соответствие моменту. Дуче часами наблюдал за репетициями военных парадов, проверяя каждую деталь, и он был вознагражден. Акилле Стараче, несмотря на все присущие ему недостатки, оказался блестящим постановщиком. «Военные парады, — отметил Чиано, — были просто великолепны. Если немцы и привезли некоторые сомнения на этот счет, то уедут они, полностью переменив свое мнение».
На Гитлера, во всяком случае, демонстрация итальянской военной мощи, бесспорно, произвела должное впечатление. Конечно, ему приходилось присутствовать в Германии и на более высококлассных парадах и он знал, что Италию не следует рассматривать в качестве сильной военной державы. Но он также понимал, что не может позволить себе потерять такого союзника, как Италия; да и сам Муссолини, по мнению Гитлера, оставался единственным в мире лидером, который был достоин какого-то сравнения с ним. Что касается самого Гитлера, то он во время государственного визита вел себя практически безукоризненно. Он был уже далеко не тот «глупый маленький клоун», каким казался когда-то в Венеции; и единственный недостаток, который мог бы теперь отметить в нем дуче, заключался в явном стремлении Гитлера скрыть бледность своих щек румянами. Его бурно приветствовали в Риме, с энтузиазмом встречали во Флоренции и Неаполе; перед широкой аудиторией он выступал с речами уверенно и с достоинством. Не допустив даже малейшего намека на возможность возврата Южного Тироля, Гитлер заявил: «Да будет на то моя непреложная воля и моим завещанием немецкому народу, чтобы он навсегда считал нерушимой границу между нами, самой природой начертанную вдоль Альп». «Фюрер добился потрясающего личного успеха, — записал в своем дневнике Чиано, — ему легко удалось растопить лед недоброжелательства в отношении к нему… И в личных контактах он завоевал общие симпатии, особенно среди женщин». Даже фотографии Гитлера, выглядевшего нелепо в смокинге и цилиндре в тот момент, когда он покидал здание оперы Сан-Карло, не смогли испортить благоприятного впечатления, произведенного им на итальянскую публику.
Но если фашистские бонзы и восприняли благосклонно его визит, то король Виктор-Эммануил III — нет. Он сразу же невзлюбил Гитлера. Относясь к нему с большим недоверием, он с явной неохотой согласился принять его в Квиринале в качестве своего гостя. Король поведал Муссолини о том, что в первую же ночь, проведенную там, Гитлер потребовал женщину. Это вызвало грандиозный переполох королевского двора до тех пор, пока не было выяснено, что фюрер не мог заснуть без того, чтобы служанка не перестелила его постель так, как он привык. Имел ли место в действительности подобный эпизод? — размышлял Чиано. Или это инсинуация со стороны короля, который бросил тень на Гитлера, утверждая, что тот «сидит на стимуляторах и колется наркотиками»? Общая обстановка при дворе, считал Чиано, «отдавала нафталином — королевская династия с тысячелетним стажем не признала самовыражения революционного режима. Гитлеру, который для них был просто парвеню, они бы предпочли любую ничтожную, но зато королевскую, особь».
Гитлер платил королю той же монетой, всю свою жизнь питая отвращение к Савойской династии. Во время их последнего совместного появления на публике их взаимная антипатия была очевидна. Но не менее очевидной была и сердечность отношений, возникших между дуче и фюрером. На вокзале, во время прощальной сцены они оба дали волю своим чувствам. Присутствовавшие при этой сцене обратили внимание на то, что Гитлер смотрел на Муссолини взглядом, выражавшим почти собачью преданность. «Отныне, — заявил дуче Гитлеру, — ни одна сила на земле не способна разлучить нас». Глаза фюрера наполнились слезами.
Он вернулся в Берлин из Италии, убежденный в том, что дуче не станет препятствовать его планам в отношении Чехословакии. Во время визита Гитлера данная проблема была затронута лишь однажды, да и то весьма поверхностно. Но было известно, что Муссолини презирает чехов и уже отзывался об их стране, — так же, как и об Австрии — как «о двусмысленности на карте Европы». Словно подготавливая страну к реализации германских планов, дуче в своих речах подчеркивал необходимость рассмотрения чехословацкого вопроса и «его решения в общем порядке». Если Чехословакия оказывается сегодня в ситуации, которую она и сама могла бы обозначить как деликатную, — заявил дуче в одной из таких речей, — то это только потому, что она была — можно сказать, уже была — не просто Чехословакией, а Чехо-немецко-польско-венгерско-карпато-украино-Словакией».
На самом деле, дуче был озабочен главным образом не тем, что немцы решат чехословацкую проблему, если понадобится, силой, а тем, что он не будет заранее проинформирован о точной дате запланированной акции. Бернардо Аттолико, итальянский посол в Берлине, был неоднократно проинструктирован о необходимости добиться от Риббентропа, сменившего Нейрата на посту министра иностранных дел, «заблаговременного сообщения о возможной дате акции против Чехословакии». Однако когда стало вполне очевидным, что дипломатия Гитлера способна спровоцировать войну, то Муссолини при мысли об этой перспективе засомневался в том, что он должен продолжать оказывать Гитлеру безоговорочную поддержку. Чемберлен, как писал Чиано, был больше, чем Муссолини, заинтересован в достижении мирного соглашения по чехословацкой проблеме; но сам Муссолини все отчетливее понимал, как близко находится Гитлер у роковой черты, как опасно для его неподготовленной страны оказаться втянутой Германией в военный конфликт. Уж в этом случае дуче пришлось бы отвечать и за свою стойкую приверженность к бахвальству, и за свою любовь к политическому блефу. «Если в Германии, Праге, Париже и Москве разразится война, — доверительно сообщил он Чиано, — то я постараюсь остаться нейтральным».
К 28 сентября тучи над политическим горизонтом сгустились до такой степени, что война казалась неизбежной. Сроки ультиматума Гитлера чехам, предъявленного в Годесберге за четыре дня до того, истекали в два часа дня. Утром во дворец Киджи срочно позвонили по телефону. Англичане вновь устремили свой взор на Муссолини в надежде, что он сможет оказать сдерживающее влияние на Гитлера. Не мог ли лорд Перт немедленно встретиться с графом Чиано? «Я сразу же принял его, — записал в свой дневник Чиано, — заметно волнуясь, он сообщил, что Чемберлен в эти грозные часы взывает к дуче с просьбой вмешаться в конфликт, полагаясь на его дружеские отношения с Гитлером. Это вмешательство, как считает Чемберлен, будет тем последним шагом, который следовало бы сделать, чтобы спасти мир и цивилизацию».
Муссолини был польщен. Гораздо лучше, признался он Чиано, выступать в роли миротворца, чем подвергаться риску быть втянутым в войну, в которой страна не готова участвовать, к тому же сейчас весь мир смотрит на него с надеждой. Он дал указание Чиано связаться по телефону с Берлином и, как только на линии прозвучал голос Аттолико, Муссолини выхватил у Чиано телефонную трубку и приказал послу немедленно отправиться на прием к Гитлеру, чтобы заверить фюрера, что Италия находится на стороне Германии, предложив, вместе с тем, отложить военную мобилизацию на двадцать четыре часа. «Постарайтесь добиться ответа до полудня», — добавил Муссолини.
Шел однако уже двенадцатый час, Аттолико сбежал вниз к подъезду посольства и без шляпы, еле переводя дыхание, вскочил в первое попавшееся такси. Когда он подъехал к зданию Имперской канцелярии, Гитлер в этот момент разговаривал с Андре Франсуа-Понсе, который только что привез Гитлеру последнее предложение французского правительства. Офицер-эсэсовец отправился в кабинет Гитлера, чтобы объявить о прибытии Аттолико с личным посланием дуче. Фюрер немедленно прервал беседу с Франсуа-Понсе. Прочитав послание дуче, которое Аттолико успел перевести на немецкий, Гитлер немного поколебался, но затем согласился с просьбой Муссолини. Позднее Гитлер признался Герингу, что, отпустив Аттолико, он не мог найти ответа на вопрос, а не оставил бы его Муссолини, не пришлось бы ему идти одному по избранному пути, если бы он не согласился с просьбой дуче. «Коммунисты упустили свой шанс, — через несколько часов после встречи с Гитлером сообщил Аттолико Невилу Гендерсону, английскому послу в Берлине, — если бы они догадались перерезать телефонные провода между Римом и Берлином, то тогда была бы война».