Страница 25 из 97
Ибо также, как и Муссолини, стремившийся воспрепятствовать соглашению между Германией и Великобританией, мысль о котором в те годы постоянно витала в голове Гитлера, фюрер в свою очередь стремился воспрепятствовать возобновлению дружеских отношений между Италией и Великобританией в ущерб интересам Германии. Имея в виду эту проблему, а также для того, чтобы подчеркнуть особое значение солидарности стран «оси», Гитлер в 1937 году неоднократно направлял в Рим своих представителей, чьи визиты, казалось, прошли внешне в достаточно дружеской атмосфере. Но ни один из этих визитов не принес заметного успеха. Когда в начале года в Рим прибыл Геринг и дважды встречался с Муссолини, то обстановка в ходе этих бесед принимала подчас напряженный характер. Муссолини заранее настроил себя на предубежденное отношение к Герингу. Он считал его «развязным и претенциозным». Кроме того, дуче раздражало демонстративное восхищение Геринга личностью Бальбо. В тот момент, когда Геринг коснулся проблемы Австрии и заговорил об аншлюсе, словно он уже стал неизбежным, Муссолини, по свидетельству Пауля Шмидта, возмущенно покачал головой.
Однако Австрия была всего лишь одной из многих проблем Муссолини. Его нереализованные амбициозные планы в отношении Европы и Средиземноморья, а также озлобление, вызванное враждебной к Италии позицией западных держав, подвели дуче к мысли о том, что ему больше не следует оставаться глухим к льстивым речам Гитлера. В сентябре было официально объявлено о том, что он посетит Германию с государственным визитом. Он согласился принять приглашение Гитлера, объяснил дуче, на двух условиях: что ему не нужно будет брать с собой вечерний костюм и что ему будет предоставлена возможность встречаться не только с руководством страны, но и с простым народом. Эти условия не были вызваны присущей ему скромностью. Он хотел доказать, что даже на иностранном языке он способен довести берлинскую толпу до такой же степени экстаза, до которой он доводил жителей Рима; он также не хотел представать перед глазами немцев в гражданской одежде, в которой он выглядел далеко не столь импозантно.
Облаченный в пышный мундир, специально пошитый на заказ по этому случаю, Муссолини отбыл в Германию 23 сентября 1937 года в сопровождении большой свиты, разнаряженной, как и ее глава. Гитлер, не желая оставаться в долгу, приказал членам комитета по торжественной встрече Муссолини, которая должна была состояться на границе, также приодеться в парадные мундиры. Сам Гитлер, одетый в официальную форму нацистов, — в коричневую рубашку под кителем и черные брюки, следуя условиям церемониала, поджидал Муссолини в Мюнхене, на улицах которого по пути следования дуче были выстроены шпалерами войска, а здания разукрашены национальными флагами обеих стран.
На протяжении недель, предшествовавших визиту, Гитлер не только основательно подготовил торжественную встречу главы иностранного государства, включая, разумеется, обязательные почести, соответствующие этому событию, но и скрупулезно спланировал демонстрацию германской мощи. Все это Муссолини должен был, по мысли Гитлера, запомнить навсегда. И это ему удалось. До последних дней своей жизни, как бы дуче ни был разочарован в немцах, он, тем не менее, никогда не переставал восхищаться их способностью к эффективной организации, самоорганизации и самоотдаче, их высокомилитаризованной экономикой. С самого начала визита не оставалось сомнений в том, что оказанный ему прием произвел на дуче сильное впечатление, и для этого были основания. Несмотря на проливной дождь, громадные толпы людей с оглушающим ревом приветствовали дуче, улицы были окаймлены, казалось, нескончаемыми шпалерами замерших на месте солдат в стальных касках. Государственный визит состоял из банкетов в Мюнхене, присутствия на военных маневрах в Мекленбурге, посещения заводов в бассейне Рура, и каждое мероприятие неизменно сопровождалось парадом маршировавших гусиным шагом войск. В Берлине, в конце его турне по стране, более 900 000 человек собралось, чтобы послушать речь дуче. Муссолини был буквально потрясен оказанным ему приемом. Этому не смогло помешать даже вконец испорченное Герингом настроение, который, принимая Муссолини накануне, позволил своему ручному львенку вспрыгнуть на грудь дуче и до последней минуты развлекал его моделью электрической железной дороги. Общего впечатления не испортила ни разразившаяся гроза, раскаты грома которой то и дело заглушали речь дуче и нарушали работу громкоговорителей, ни проливной дождь, заливший все его бумаги с текстом заготовленной речи. Громадные толпы людей, заполнившие Майфельд, стойко, как на параде, пережидавшие ливень под открытым небом, шумными возгласами одобрения встретили окончание его речи, которую они уже не могли слышать и которую с самого начала не могли толком понять. После выступления Муссолини возвратился в автомашину, промокнув до нитки, но в полном восторге от общения с берлинцами. Дуче увидел «самую могучую нацию в современной Европе, народ, с блеском восходящий к величию». Его турне по городам Германии было триумфальным. «Его магнетизм, его несравненный голос, его юношеская порывистость, — с гордостью писал Чиано, — полностью захватили простой немецкий народ». У него практически не оставалось времени для основательных бесед с Гитлером наедине, поэтому в ходе мимолетных встреч они ничего существенного не обсуждали, а проблема Австрии, как позднее Муссолини уведомил Шушнига, вообще не поднималась. Но зато дуче четко определил свое отношение к Германии. «Когда фашизм обретает друга, — заявил Муссолини, сквозь трещавшие громкоговорители пытаясь перекричать шум дождя на Майфельде, — то с этим другом он идет до конца».
Эта присяга на верность ознаменовала собой начало падения в пропасть. Для итальянцев пришло время расстаться с иллюзиями. До этого момента они готовы были верить в благотворность и чистоту фашистской революции, пусть авторитарной и антилиберальной, но зато свободной от чудовищного варварства национал-социализма. За последние годы они успели свыкнуться с навязанным им образом немца — этакого неотесанного невежды, а в Гитлере они видели даже более того — политического уголовника, параноика и жалкого имитатора, склонного к клоунаде. Но теперь итальянцам предписывалось смотреть на немцев и их фюрера в совершенно ином свете. Отныне сам дуче отзывался о немцах как «великом народе со славными традициями и блистательным будущим». Гитлер уже не только не был «клоуном», но в широко распространявшемся тексте речи Муссолини превозносился до небес как «гений, один из тех немногих гениев, которые делают историю, а не создаются ею». Месяц спустя после визита дуче в Германию, в ноябре 1937 года, Италия подписала «антикоминтерновский пакт». Теперь Италии и Германии предстояло «сражаться бок о бок против большевистской угрозы».
Немецкое влияние на фашистское движение в Италии вскоре стало очевидным. Муссолини пришел в столь неописуемый восторг от вида тех тысяч и тысяч отлично вымуштрованных солдат, маршировавших мимо его трибуны, от грохота их кованых сапог, ритмично опускавшихся на обмытую дождем мостовую, что он решил позаимствовать этот впечатляющий образчик мужественности для итальянской армии и фашистской милиции. Он подписал приказ об использовании «гусиного шага» в качестве новой разновидности строевого марша итальянских солдат, не сознавая или, скорее всего, считая ниже своего достоинства обращать внимание на недовольство и всеобщие насмешки, которые вызовет этот унизительный плагиат. Назвав этот новый шаг «римским», он сравнивал его с «твердой, непреклонной поступью легионов, шествие которых было шествием завоевателей». За десять лет до этого нацисты переняли римское приветствие вскидыванием руки, сделав его собственным салютом. Но именно Муссолини стал жалким подражателем, позаимствовав «гусиный шаг» у Гитлера, хотя он и горячо отрицал это, вспоминая о том, что именно гуси в свое время спасли Рим. Точно так же в свое время и римское приветствие он позаимствовал у Д'Аннунцио. «Гусиный шаг» был труден и утомителен и мог выглядеть просто нелепо, если исполнение его не было совершенным. Критика этого нововведения, как и утверждение, что итальянский «гусиный шаг» — всего лишь жалкая копия немецкого, — приводили Муссолини в бешенство. Когда же и король вслед за другими стал утверждать подобное, то дуче, обращаясь к Чиано, презрительно заметил: «Не моя вина, что король физически уже не более чем холостой патрон. Вполне естественно, что он не в состоянии выполнить даже один „римский шаг“ без того, чтобы не выглядеть смешным. Ему не нравится это по той причине, по которой он не любит ездить верхом — чтобы взобраться на лошадь, он должен использовать лестницу». «Мне понятно теперь, — заявил однажды дуче, попрактиковав „гусиный шаг“, — что эта маленькая жалкая развалина никогда не сможет промаршировать подобным образом на параде; но это уже не имеет никакого значения. Я избавлюсь от этого старика. Ход истории будет изменен в одну ночь». Растущее возмущение Муссолини против короля объяснялось еще и тем, что Виктор-Эммануил III недолюбливал немцев и не скрывал этого от своего окружения, неоднократно выражая свое неудовольствие по поводу укрепления дружеских связей между Италией и Рейхом. «Монархия, — рассерженно решил Муссолини, — стала бесполезной государственной надстройкой». Когда ему сказали, что король также высказался против введения в армии римского приветствия, Муссолини буквально взорвался от негодования. «Нужно обладать моим терпением, — заявил он, — и дальше тащить за собой этот груз. Монархия не сделала для режима ничего. Но я немного подожду, королю семьдесят лет и я надеюсь, что природа придет мне на помощь».