Страница 20 из 70
Каждую субботу, с утра, я ездил в магазин. В среду, во второй половине дня, — на барахолку, где обходил торговцев, покупал и продавал, брал вещи в починку.
А вот теперь я объявил войну рутине. Не только чтобы не подпускать к себе скуку, но еще и, должен признать, в целях самосохранения. Не только того самосохранения, которое для человека моей профессии является одной из повседневных забот — незнакомец на углу, человек, читающий газету под уличным фонарем, пассажир, пересевший из поезда в поезд на одной с вами станции, — но скорее сохранения рассудка. Я свихнусь, если буду следить за временем с религиозным рвением часопоклонника.
Так что у меня в заводе нет, чтобы ходить в бар каждый понедельник или каждый день после полудня, да и в бары я хожу всегда в разные. Никто не может сказать: раз он на Пьяцца Конка-Доро, в баре «Конка-Доро», за столиком у прилавка, значит, сегодня четверг.
Давайте-ка я расскажу вам про этот бар. Он находится на углу пьяццы — а она выстлана квадратными каменными плитами: в Италии любят выкладывать ими площади, чтобы получился рисунок, в данном случае, как следует ожидать, это повторяющиеся ракушки. На пьяцце есть два немощеных островка — на одном фонтан, на другом три дерева. Фонтан не работает, воды в нем нет. Студенты университета приспособили его под велосипедную стоянку. Вместо музыки падающей воды — лязганье велосипедных рам, рулей и педалей. Что касается деревьев, владелец бара расставил под ними столики, монополизировав общественную территорию с целью повышения личных доходов, а также, по его утверждению, на благо всех граждан. Мол, если бы он не поставил там столики, все пространство немедленно заполнили бы припаркованные «фиаты» и мотороллеры, капали бы маслом и отравляли воздух выхлопными газами. На самом деле редко какая машина забирается на эту пьяццу, на городские задворки.
Интерьер бара решительно ничем не отличается от любого другого по всей Италии. В Англии каждый паб хоть чем-то да уникален. В каждом, как правило, стоит музыкальный или игровой автомат, но на этом их сходство и заканчивается. С барами не то: в каждом — полиэтиленовая занавеска в дверях, окно во всю стену, чтобы пропускать свет, пластмассовые или деревянные стулья вокруг шатких столиков, барная стойка, где шипит машинка, делающая капучино, ряды засиженных мухами бутылок с неведомыми спиртными напитками, бокалы с щербатыми краями и поцарапанными боками — их слишком много раз мыли. На одной из верхних полок часто припрятан пыльный радиоприемник, тихо бормочущий поп-музыку, а на барной стойке красуется один из тех игровых автоматов, которые, в обмен на монетку, выдают вам раскрашенную деревянную бусину с просверленной посередине дыркой, куда засунута бумажка с изображением флага какой-нибудь страны. Если попался правильный флаг, значит, ты выиграл пластмассовые электронные часы, которым грош цена.
В баре «Конка-Доро» меня знают как постоянного клиента, отличающегося непостоянством привычек. То я сижу за столиком на пьяцце, то в помещении. Иногда я заказываю чашку капучино, иногда — эспрессо. Если погода холодная, я прошу горячего шоколада. Бывает, если время раннее, я заказываю еще и бриошь, и это мой завтрак.
Остальные здешние завсегдатаи — рабы своего расписания, постоянные клиенты с постоянными привычками. Я знаю их всех по имени. Я хорошо запоминаю имена. Это важная составная часть процесса выживания.
Компания тут любопытная. Висконти — фотограф, владелец крошечного фотоателье неподалеку, на Виа Сан-Лючио; Армандо — сапожник, Эмилио (его все называют Мило, потому что он сколько-то прожил в Чикаго и там его звали именно так) — хозяин маленькой часовой мастерской на Пьяцца дель Дуомо, Джузеппе — дворник, Герардо — водитель собственного такси. В будущем у них нет ничего особенного, но в настоящем с лихвой любознательности и оптимизма.
Когда я вхожу, они поднимают головы. Я ведь чужак, значит, можно поговорить и со мной, и обо мне. Все говорят: «Ciao! Come stai? Signor Farfalla»[44]. Эти слова звучат хором.
— Ciao! — отвечаю я. — Bene![45]
Итальянский мой слаб. Мы переговариваемся на ублюдочном эсперанто собственного изобретения, язык видоизменяется по мере того, как меняется настроение, как пустеют рюмки с граппой или вылезают пробки из винных бутылок.
Они спрашивают, как там охота на бабочек. Они не видели меня неделю-другую, а может, и больше, с самого Дня святого Бернардино Сиенского: Герардо точно помнит, что это было в тот самый день, потому что ведь именно тогда у его такси отвалился задний бампер, когда он ехал в гости к мамочке.
Я говорю, что поохотился хорошо, да и работа над картинами подвигается споро. Говорю, что скоро у меня будет выставка в одной мюнхенской галерее. Немецкие коллекционеры начали интересоваться европейской фауной. Вот Мило, говорю я, мог бы рисовать портреты диких кабанов, вместо того чтобы незаконно отстреливать их в горах на салями. Пора бы ему стать зеленым. Вся Европа постепенно зеленеет, говорю я.
Они смеются. Мило, говорят, у нас и так «зеленый», зелен, мол, виноград. Это один из его любимых американизмов, который он кидает в качестве оскорбления в лицо каждому, кто решится поставить под сомнение его житейскую опытность. Un pivello[46]. За глаза — и при этом без всякого презрения — его называют «il nuovo immigrato»[47], хотя он вернулся домой лет двадцать тому назад и практически разучился говорить и по-английски, и по-американски.
Но для них это повод для разговора. Скоро они уже обсуждают «зеленую» революцию. Эти пятеро представителей рабочего класса из итальянской глубинки, застывшей в середине семнадцатого века, пытаются спасти мир.
На Пьяцца Конка-Доро нет ни единого здания, построенного после 1650 года. Железные балкончики, оконные ставни знают об истории побольше любого профессора. Считается, что фонтан выстроил один из кузенов Борджиа. Говорят, что в подвале здания напротив в тринадцатом веке собирались рыцари-тамплиеры. Теперь там винный склад, который арендует владелец бара. Чуть подальше, в узком тупичке под названием Виколо деи Сильвестрини, находится часовня, встроенная в подвал дома: говорят, что там когда-то молился святой Сильвестр. С балкончика над мясной лавкой за фонтаном когда-то свисал труп знаменитого разбойника, пойманного in flagrante delicto[48] одним аристократом — жена аристократа подскакивала у разбойника на животе прямо в аристократовой постели. Относительно того, как именно звали этого любвеобильного лиходея и когда именно его линчевали, мнения расходятся. Это одна из историй, которые по вечерам показывает кукловод.
Общими усилиями они приходят к однозначному выводу: чтобы спасти мир, нужно перейти с бензина на воду. Висконти утверждает, что с помощью электроэнергии, полученной от солнечных батарей, воду можно разложить на составляющие: кислород и водород. Потом смешать эти газы в головке цилиндра и поджечь электрической искрой — как поджигаются пары бензина в нынешних двигателях. Водород взрывается. Это все знают. Существует же водородная бомба. Его руки рисуют над столом смертоносный гриб. Взрыв толкает поршень вниз. И — тут Висконти иронически смеется над простотой этой химической задачки — что происходит, если одновременно взорвать кислород и водород? Образуется вода. И никакого вам отработанного топлива. В выхлопную трубу стекает вода, которая возвращается обратно в топливный бак. Вечный двигатель. Всего-то и нужно — солнечный свет, чтобы подзаряжать аккумулятор.
Герардо страшно доволен. Его такси сможет ездить бесконечно. Джузеппе сомневается. Он чует логический проскок. Пока метешь улицы, у тебя куча времени на размышления, говорит он: дворницкая работа — идеальное занятие для философа, потому что думать ни о чем не приходится, разве что о том, чтобы тебя не сбил какой водитель из Рима.
44
Добрый день! Как жизнь? Господин Мотылек (ит.)
45
Добрый день! Отлично! (ит.)
46
Юнец (ит., презр.)
47
Недавний иммигрант (ит.)
48
В пылу преступления (лат.). Зд.: с поличным.