Тайна трех неизвестных

Тьфу! Вот ведь!

Я прыгнул обратно в лодку.

И тут ...

Лодка качнулась, и я подвернув левую ногу, вскрикнул от острой боли. Внизу возле косточки что-то хрустнуло. Я не устоял и бултыхнулся в воду. Сразу вынырнул и схватился за борт. Павлуша помог мне залезть в лодку:

- Тю! Как же это ты?

- Да ногу подвернул, - с досадой сказал я и виновато посмотрел на него. - И штормовку твою замочил.

- Да черт с ней. Как нога?

Нога возле щиколотки болела ужасно, нельзя было прикоснуться, не то, что встать на нее. И буквально на глазах начала пухнуть и отекать. Но я сказал:

- Да ничего, пройдет. Заживет, как на собаке ...

Но Павлуша по моему лицу видел, что это не так.

- Поехали, - решительно сказал он и взялся за весло. Когда мы выбрались из дома, Павлуша встал и начал грести стоя. У нас почти все на плоскодонках так гребут. И весло для этого делается специально длинное. Я бы сейчас грести не смог. Боль в ноге не прекращалась. Она отдавала даже в сердце. "Неужели сломал? - С тревогой подумал я.

Уже совсем рассвело. Туман рассеивался, и стало видно оживленное движение на затопленной улице. Между хат сновали бронетранспортеры, чуть дальше в глубь деревни рычали тягачи и машины, растаскивая завалы и то, что было на их пути. Повсюду мелькали зеленые солдатские гимнастерки. Чем ближе мы подплывали, тем больше становилось людей. Казалось, вся деревня сейчас здесь, на затопленном улице. И никто не сидел сложа руки. Все что-то делали: что-то несли, что-то тащили, что-то передавали друг другу.

Вон Галина Сидоровна в спортивном костюме промелькнула на чердаке дома. А вон дед Саливон. А вон ребята - Карафолька, Антончик, Коля Кагарлицкий. На борту бронетранспортера едут, и у каждого в руках по две курицы. А лица такие геройские, куда там ...

А я. Это было так глупо - именно сейчас, когда все село, старые и малые, помогают пострадавшим - сломать ногу. Так нелепо, что я чуть не плакал. И как я доберусь до дому?

Ну, довезет меня Павлуша на лодке к сухому, а дальше как? На одной ноге прыгать? Не допрыгаю - далеко. А людям разве сейчас до меня! Cо мной возиться. И тут я вспомнил о своем Вороном, о велосипеде своем. Это же он на триста пятьдесят первом остался. Наверно сбросили его вместе с домашним скарбом бабки Мокрины. Не то, что я боюсь, чтобы он пропал. Не пропадет он. Ничего с ним не случится. Бабка Мокрина отдаст, конечно. Просто, если бы он был сейчас, то Павлуша запросто довез бы меня на нем домой. А так ...

Только я успел подумать, как навстречу нам несется триста пятьдесят первый, и старший лейтенант Пайчадзе машет мне рукой.

- Эй, забери свое добро!

Бронетранспортер был уже пуст.

"Как быстро они обернулись, молодцы!", - Подумал я. Поравнявшись с нами, бронетранспортер остановился. Пайчадзе, перегнувшись через борт, спустил в лодку велосипед.

- Держи свою тачку, да, - он подмигнул мне и улыбнулся.

- Спасибо, - сказал я и улыбнулся в ответ. Хотя мне было совсем не до смеха, так как опуская велосипед, он задел меня колесом по ноге и она так заболела, что я даже зубами скрипнул. Но я не хотел, чтобы солдаты знали про мою ногу. Только теперь я разглядел, какие они все измученные и усталые. Глаза у всех красные, губы обветренные, потрескавшиеся, а на щеках, трехдневная грязная щетина. Они же вот только-только легли отдохнуть после тяжелого похода, а тут снова такое. Но держались они бодро, эти совсем молодые еще солдаты. И мне было стыдно сейчас перед ними за свою ногу, за свое бессилие. Я хотел, чтобы они быстрее уехали и ничего не заметили.

Пайчадзе бросил мне ватник, сапоги и сказал:

- Одень, ты вон синий, как пуп ... Поехали! Разворачивай тачку и давай вон к той хате!

Последние слова были сказаны уже водителю. Все у этого Пайчадзе было "Тачка": и велосипед, и бронетранспортер. Но мне чем-это нравилось, что-то в этом было симпатичное. Может, потому, что сам он был ужасно симпатичный. И командовал он солдатами по мальчишески просто, без начальствующего тона. Я подумал, что если мне когда-либо в жизни придется командовать, я буду командовать именно так.

Триста пятьдесят первый отъехал. Через минуту лодка чиркнула дном о землю. О велосипеде Павлуша додумался сам, мне даже не пришлось ему объяснять.

- Садись на багажник, - сказал он, ставя велосипед возле лодки.

Держа за руль, он довел велосипед до сухого места, а уже там сел в седло. Павлуша довез меня домой быстро и без всяких приключений. Никто на нас и внимания не обратил. У нас часто так ездят, особенно ребята - один педали крутит, а другой на багажнике, расставив ноги, сидит.

Дома у нас никого не было. Даже Иришка, вероятно, проснулась и побежала куда-то.

Павлуша помог мне проковылять в дом, потом помог переодеться в сухое. Сам я бы и штанов не снял. Нога уже была, как бревно, и Павлуше пришлось тянуть левую штанину минут пять - осторожненько, по сантиметру, потому что болело так, что я не мог не стонать.

Положив меня в постель, Павлуша сказал:

- Лежи, я за докторшей мотану.

Больницы в нашем селе не было. Больница была в Дедовщине. А у нас - только фельдшер Любовь Антоновна, которую все уважительно назвали "доктор". Однако одна наша "доктор" значила больше, чем вся дедовщинская больница. Такая она была толковая в деле исцеления больных. В сложных случаев врачи даже звали ее на консилиум.

Была она невысокого роста, опрятная, и очень быстрая, несмотря на свои пятьдесят с лишним. К больным она не ходила, а прямо-таки летала, и тот, кто приходил ее вызывать к больным, всегда от нее отставал.

Но разве ее сейчас найдешь? Там такое творится, столько людей затопило, явно не одному врачебная помощь нужна!

- Не надо. Не ходи, - сказал я.

- Да ну тебя, - махнул он рукой и побежал.

Я лежал, и все тело мое, всю кожу с головы до пят трясла мелкая лихорадка. Поверх одеяла я накрылся еще дедовым полушубком. Бесполезно, я только чувствовал вес, но согреться не мог. Главное, что я не мог двигаться, ведь каждое движение током било мне в ногу, вызывая приступы острой боли. И эта бессильная, беспомощная неподвижность была хуже всего.

Целое село, от сопливой мелюзги до стариков и старух, было там, что-то делало. А я один лежал и считал мух на потолке. И было мне плохо, как никогда.

А что будет, когда придут мать, отец и дед! Даже думать не хотелось.

Первое, что скажет мать: "Я же говорила! Я же говорила!" И ничего ей не возразишь, действительно, она говорила ...

А дед посмотрит насмешливо и скажет: "Доигрался! Допрыгался!"

А отец ничего не скажет, только глянет презрительно: - "Эх, мол, ты, мелочь пузатая!.."

А Иришка захихикает, пальчиком показывая и приговаривая: "Так тебе и надо! Так тебе и надо!"

Эх, почему я не солдат!

Случись такое, например, со старшим лейтенантом Пайчадзе, или с солдатом Ивановым или с Пидгайко. Ну что ж, боевые друзья отнесли бы его на руках в медсанбат или в госпиталь, и лежал бы он себе в мужественном одиночестве, никаких родственников, никто не упрекает, не наставляет, не читает мораль. Только забежит иногда на минутку кто-то из товарищей, расскажет, как идет служба, боевая и политическая подготовка, угостит сигареткой, а может, и порцию мороженого подкинет ... Красота!

А где же Павлуша? Что-то долго его нет. А вдруг увидел он свою Гребенючку и забыл про меня? Ведь она несчастная, пострадала, ее надо пожалеть. И он ее жалеет, и успокаивает, как только может. А обо мне уже и не думает. И не придет больше, и будем мы с ним снова в ссоре.

От этой мысли так мне стало тоскливо, что мир помутился. Такая меня взяла злость на Гребенючку, что я аж зубами заскрежетал. Ну, все же она, все же зло из-за нее! Ну, не придираюсь я. Ну, из-за нее, точно же! Из-за кого же я еще тут лежу, как не из-за пакостной Гребенючки! Из-за кого ногу повредил, пошевелить не могу? Из-за нее. Хотел же спасти для нее холеру какую-то, чтобы радость ей доставить. Коробочку, видишь, ювелирную с драгоценностями углядел. Лучше б сгорела и коробочка, и шкаф проклятый, и хата вся вместе с Гребенючкою!..