Страница 5 из 19
А вообще похоже, что винтовка — товар штучный, работы некоего мастера. Не фабричная, целиком, по крайней мере, хотя… качество очень на высоте. Очень. Да и револьвер у Веры тоже такой — инкрустация промышленной не бывает, и кость на рукоятке — все же не дерево и не пластик.
«Винчестер» без номера, Африка, причем место такое, о каком я вообще не слышал, девчонка со странным русским языком с острова Большой Скат, из города Бухта, о каких я не слышал тоже, а география мне всегда интересна была. И шхуны у нас если только туристов катают в экзотических местах, а не купцов. Тогда опять вопрос: где я? Нет, пока тут буду сидеть, ничего не узнаю, а девчонку дальше расспрашивать — только напугаю. Ну как я объясню ей, как здесь очутился, если сам не знаю, и даже не знаю, где я вообще? В каком мире?
— Дорога к Новой Фактории ведет? — спросил я.
— Тут одна дорога, от Нова Фактория до Торг, — пожала она плечами. — Так на ней и пойдем, только на негры не попасть.
Я кивнул, затем пересчитал патроны в бандольеро. Восемнадцать штук. Открыл подсумки на поясе — и нашел в них еще почти три десятка. Негусто, если на мой взгляд, только я привык в боекомплектах к «калашу» мерить, а как тут принято — черт его знает. Тут вся подвесная на шестьдесят патронов рассчитана, если внимательно посчитать.
Негры… Еще она сказала, что у некоторых ружья были. А трупы как — топорами рубили на дороге или мечами? Дикари? Наверное, дикари, кто же еще.
— А чем отец торговал? — спросил я.
— За сок от черна ягода ходил обоз, — ответила она, сделав все еще непонятней.
— А зачем он нужен? — спросил я, надеясь, что не сморозил полную глупость, и явно ошибся в ожиданиях: сморозил.
Вера посмотрела на меня с подозрением, затем вздохнула, вспомнив, наверное, что у меня «мозги помялись», и ответила:
— Краска для ткань с чего делается? И красная, и синяя. Большая торговля с этот сок, отец на три остров торговал и даже в Кузнецк возил.
Опа, знакомое что-то… Хоть и не Новокузнецк, но все же…
— А где Кузнецк есть? — спросил я, уже совсем на девчонкин манер построив фразу, сам того не заметив.
— На Большой остров, — пожала она плечами. — Где Железна Копь и Домна. Не ведаешь?
— Нет, не ведаю, — ответил я.
— Откуда вы тогда железо берете? — спросила она совсем удивленно.
— У нас там свой Кузнецк есть, только Новый, — ответил я.
Она лишь кивнула, удовлетворившись ответом. Затем вдруг сказала:
— Гиены ушли.
Я прислушался — верно, тихо снаружи, разве что птицы орут. Здорово орут, кстати, я такой гвалт только в Таиланде слышал. И не только птицы, похоже, но и обезьяны где-то скандалят.
— Ты — главная у нас, — польстил я ей. — Говори, что делать надо.
Она ролью «главной» не смутилась, сказала:
— Надо отец похоронить за обычай. Чтобы зверь не откопал. Думай, как сделать, в лес копать глубоко трудно, камень там.
— Ты эту пещеру как нашла? — спросил я ее.
— Это тайная пещера, — ответила Вера. — Ее отец знал. Здесь иногда товар прятали, а когда негры напали, он меня сюда тащил. Но он ранен был, здесь умер. Я больше день с ним сижу, боюсь выходить.
Говорила она об этом все тем же глухим голосом, за которым, если прислушаться, слышна была страшная боль.
— А почему не погнались за вами?
— Зачем им? — пожала она плечами. — Они людей убили, а товар взяли. Теперь другому купцу продадут. Сок от черна ягода — хороший товар, если бы негры знали, сколько за него на острова дают, год бы плакали за то, что такие глупые. А за отец гнаться опасно, он стрелял. И они на нас стреляли, отец ранили.
— Понятно, — кивнул я. — Выгляну наружу.
Вера лишь кивнула, а я, держа «винчестер» на изготовку, пошел к выходу, стараясь ступать как можно тише. Но все предосторожности были излишни — гиены ушли. От съеденной остались лишь разбросанные кости, обглоданные почти начисто, и клочки шерсти. С аппетитом схарчили, видать. Странно это, не слышал про такое никогда, чтобы хищники в стае каннибализмом занимались, в то время как у них жратвы море. Вон вороны и еще какие-то падальщики на дороге орут так, что оглохнуть можно: изобилие у них.
Огляделся. Духота ужасная, градусов сорок сейчас, наверное, и влажность зашкаливает — прямо как в парилку зашел. Все вокруг мокрое, волглое, под зеленой травой красная земля раскисает под подошвами. Если бы не трава, то на ботинок пудами бы налипало. Такие фокусы с грязью мы по другим местам знаем, проходили.
Зато камней много со скал осыпалось, просто грудами лежат. Порода какая-то слоистая, вот и сыплется. Можно отца Вериного прямо в пещере захоронить, если камней натаскать. Поработать хорошенько — и ни одна тварь не откопает. А я ему обязан все же. И спутницей, и винтовкой, да и просто жизнью. Надо платить по счетам — такие долги не годится делать, если себя человеком считаешь.
Все же прошел ближе к дороге, через заросли. Крался осторожно, боясь лишнюю ветку шелохнуть. На самой верхушке склона присел, замерев. Гиены совсем ушли, на трупах пировали птицы. Зато в таком количестве, что тел под их черными растрепанными тушами и видно не было. Орали, дрались, толкались, взлетали и садились. Над местом побоища их еще летало дикое множество, кружась воронкой, как чаинки в перемешанном чае. И какая-то здоровая серая ящерица рвала куски мяса прямо из брюха павшей в постромках лошади, засовывая туда голову чуть не до середины шеи, отчего ее голова была покрыта кровью как краской. Тьфу, мерзость какая.
Но вроде никто больше на нас нападать не собирается. И не надо. У меня и так мозги помялись, и вообще я ничего не понимаю. Понимаю, что попал куда-то не туда, а больше ни во что пока не въехал. Ладно, пойду с Верой пока пообщаюсь.
В пещере после духоты леса было студено, как в холодильнике. И темно — опять глаза отвыкли. Если бы не плошка масляная, которую Вера переставила, то точно бы башку расшиб окончательно о выступ на потолке — он как специально для меня здесь придуман был, чтобы расслабляться не давать. А так в последнюю секунду увернулся все же.
Вера сидела на корточках рядом с накрытым плащом телом, копалась в сумках.
— Это от отец ранец, — сказала она, похлопав большую кожаную сумку по крышке. — Возьми себе, посмотри, что сгодится. Если меня охранишь в пути, отец не обидится.
— Надеюсь, — вздохнул я, придвигая к себе увесистый ранец.
В этом плохого нет, девочка права. Ранец, как и подвесная с подсумками, поражал серьезностью изготовления. То, что руками был сделан, бросалось в глаза — строчка не машинная, а кожу шилом прокалывали и дратвой сапожной сшивали. Края всего обшиты кожаной тесьмой дополнительно, все пряжки массивные, из литой латуни. Чтобы спина не потела, изнутри ранец был подбит какой-то шкурой с упругим кудрявым мехом.
Сбоку к нему прикреплены были широкие ножны из толстенной кожи, из которых высовывалась отполированная деревянная рукоятка. Я потянул, и в руках у меня оказался, тускло блеснув синей сталью, здоровенный и тяжелый, расширяющийся к концу на манер ятагана мачете. Или это ятаган и есть? Больно уж похож, да и выделка такая — не для простого инструмента… Или он и для зарослей, и для голов? Все может быть. Раскроить череп до шеи вмах можно такой штуковиной.
С другой стороны к ранцу был привязан гамак, обычный, веревочный, намотанный на две легкие бамбуковые палки. Снизу, свернутое в скатку, на ремнях было прикручено грубое шерстяное одеяло, оно же подстилка, как я понимаю. Это хорошо — понятно, на чем спать теперь. Гамак промеж деревьев, и одеялом накрыться.
Внутри рюкзак был разделен пополам перегородкой из толстой кожи. С левой стороны хранился сухой паек — вяленое мясо, какие-то батончики с орехами, пахнущие медом, сухари. Вода?
Я огляделся и увидел у стены пещеры две большие фляги с ремнями для ношения через плечо. Взял одну из них, потряс — наполовину пуста как минимум. Вторая же оказалась налитой под пробку. Заметив мои действия, Вера сказала: