Страница 24 из 30
– Хорошо, спасибо.
Когда Люси дематериализовалась, Элена зашла в кухню, закрыла дверь, заперла и направилась в подвал.
Отец спал в своей комнате, на огромной викторианской кровати, массивное резное изголовье напоминало обрамленный изгиб надгробия. Его голова покоилась на стопке белых шелковых подушек, а кроваво-красное бархатное одеяло было идеально подогнуто на середине груди.
– Мне уже известно, что ты сражаешься с лессерами.
Роф резко повернулся на властный голос Девы-Летописецы. Ее Святейшество сейчас парила сквозь железные ворота, черная мантия была примерно в футе над мрамором, а из-под ее полы сиял свет прародительницы расы.
Когда-то этот свет был ослепительно ярким. Теперь же он едва отбрасывал тень.
– Значит, вот что Ви имел в виду. Когда говорил о том, что спустит курок.
– Да, мой сын приходил ко мне.
– Но Вы уже знали. И это не вопрос, кстати.
– Да уж, она их ненавидит.
– М-да, кто бы мог подумать, – произнес Роф. – До воссоединения матери и сына… рукой подать. – Он позволил перефразированной лирике раствориться в воздухе. – Никто.
Дева-Летописеца вышла вперед, медленно двигаясь мимо сосудов. В старые времена – да ладно, хотя бы год назад – она бы определяла направление разговора. Теперь же она плыла по течению.
Ви издал звук полный отвращения, словно давно ждал, чтобы Дражайшая Мамочка вразумила его Короля, но не был впечатлен ее реакцией.
– Роф, ты не дал мне закончить.
– И, по-твоему, я сделаю это сейчас? – он провел пальцем по краю одного из трех сосудов, которые добавил к коллекции.
– Ты позволишь ему закончить, – равнодушно произнесла Дева-Летописеца.
Вишес сделал шаг вперед, твердо ступая ботинками по полу, который сам помогал выложить.
– Я говорю о том, что если ты выходишь на улицы, делай это не в одиночку. И скажи Бэт. Иначе ты – лжец… и увеличиваешь шансы оставить ее вдовой. Да пошло все к черту, игнорируй мое видение, на здоровье. Но, по крайней мере, будь практичен.
Роф расхаживал взад и вперед, думая над тем, что место для этого разговора было слишком-мать-его-идеально – его окружали последствия войны.
В конце концов, он остановился перед тремя сосудами, которые присвоил сегодня:
Note67
67