Страница 49 из 69
Пейтон и в дальнейшем вспоминала о нем не раз с замиранием сердца. И все же постепенно это сладостное, приятное чувство притупилось, померкло, а затем и вовсе рассеялось.
Однажды Пейтон пошла к врачу-терапевту, доктору Штраусу, у которого постоянно лечилась. Как всякий немец, он был педантичен и деловит, а его манера держаться, напоминавшая старорежимную армейскую выправку, придавала ему излишнюю холодность, и его можно было бы посчитать сухарем, если бы на его холеном лице за золотой оправой очков не поблескивали проницательные умные глаза, в которых прятались веселые искорки извечного мальчишества.
Его приемная находилась в Нижнем Ист-Сайде в небольшом отдельно стоявшем доме старой постройки. Казалось, построив его, о нем напрочь забыли. В помещении обычно стояла полная тишина, которую нарушало лишь монотонное тиканье настенных часов. Доктору Штраусу ассистировала Гизела, его жена, черноволосая, черноглазая, еще сохранившая следы былой красоты.
У Пейтон был повод пойти к врачу: у нее участилось мочеиспускание, и она тревожилась за свои почки. В приемной других пациентов не оказалось, не было и Гизелы. Встретившись с доктором, неизменно относившимся к ней с участием, Пейтон собралась расспросить его о Гизеле, о детях, но, неожиданно напоровшись на его пристальный страстный взгляд, пришла в замешательство и стала бубнить о своем недуге, в то же время мысленно рассуждая, что если его чуть поощрить, он непременно пригласит ее в ресторан, хотя, конечно, и облечет свое внезапное предложение в благопристойную форму — без намека на развитие отношений.
Однако встречного шага Пейтон не сделала, но, возвращаясь домой, она представила себе заманчивую картину: номер гостиницы, расположенной где-нибудь на окраине, уютная комната, кровать с холодными простынями, столик красного дерева, обитые кожей стулья, мягкий свет, штофные портьеры; вот Штраус подходит к ночному столику и, прежде чем раздеться, снимает очки и аккуратно, чтобы не поцарапать, кладет их стеклами вверх.
Картина была заманчива, и все же в ней чего-то не доставало.
Спустя несколько месяцев Пейтон вновь поступила на службу, но ее по-прежнему одолевала тоска, иногда доходившая до отчаяния. Пейтон жаждала внимания и любви, и вот однажды она решила опять наведаться к Штраусу, чей страстный и жгучий взгляд она причислила к целебным лекарствам.
Чтобы непременно добиться цели, она решила подходяще одеться. Она выбрала мини-юбку и кружевную с пышными оборками блузку с глубоким вырезом, притягивающим взор к пикантной ложбинке. Она улыбнулась, представив себе его внимательные глаза, такие мягкие, добрые — взгляд с грустинкой, выражающий благоговейное восхищение.
Однако ожидания Пейтон не оправдались. Когда она увидела Штрауса, он выглядел виноватым, словно ей изменил. Видимо, так и было. В то же время он стал уверенней — похоже, в нем заиграли мужские гормоны, чего раньше Пейтон не замечала. Но как бы там ни было, с вишни обобрали плоды. Штраус словно бы побывал на дне океана, в мире, досель ему незнакомом, где познакомился с его обитателями — креветками и другими ракообразными, усеявшими дно мириадами раковин, — познакомился с существами, о которых нельзя с уверенностью сказать, живут ли они жизнью более интенсивной, чем обыкновенные люди.
Она опоздала.
Глава двадцатая
Потерпев неудачу с Сэнди, Пейтон сочла за лучшее стать поласковей с Барри, но только этой утешительной перемены он не заметил, и Пейтон снова впала в апатию.
Но вот однажды Барри вернулся домой с работы в возбужденно-приподнятом настроении. Оказалось, что около его офиса машина сбила мужчину, который, правда, сильно не пострадал, отделавшись двумя выбитыми зубами. Травма — по части Барри, и он почти целый день провозился с исстрадавшимся пациентом, оказавшимся англичанином знатного рода, не то лордом, не то маркизом.
— Этот англичанин, полюбовавшись вставленными зубами, пригласил нас завтра на ужин, — заключил Барри повествование, в котором Пейтон по достоинству оценила лишь последнюю фразу.
— А куда? — спросила она.
Барри назвал дорогой фешенебельный ресторан, о котором она знала лишь понаслышке.
Следующий день прошел в многотрудных хлопотах. Пейтон соорудила сногсшибательную прическу, сделала маникюр, не забыла о макияже, а затем погрузилась в приятное размышление: что надеть. Выбор нал на кружевное черное платье, ажурные чулки и сексуального вида туфли на высоких каблуках с ремешками, обхватывающими лодыжки.
В ресторане лорд Генри Бэттен-Бауэри — так представился англичанин — не сводил с Пейтон глаз, и, к ее немалому удивлению, Барри ее внезапно приревновал. И, чтобы выразить это чувство, вовсе ему несвойственное, даже обнял ее за плечи, словно огородив от соперника.
И напрасно. Пейтон где-то читала, что в великосветских кругах считается неприличным, если кавалер не попытается соблазнить или хотя бы обольстить встреченную им даму. А лорд Генри, несомненно, поднаторел в галантном обращении с женщинами. Он соблюдает приличия, — рассудила она, — только и всего. А вот Барри ведет себя, как сквалыга, как владелец бейсбольных открыток, пылящихся в ящике письменного стола, но ни одной из которых он ни с кем не поделится.
Лорд Генри был человек высокого роста с продолговатым худым лицом, рыжими баками и копной косматых волос, придававшей ему вид огородного пугала. Зато руки его с длинными тонкими пальцами могли бы принадлежать знаменитому пианисту. На это сравнение наводила и его диковинная привычка непроизвольно лязгать зубами — казалось, что, орудуя ими, он нажимает на рояльные клавиши.
Производя столь двойственное сравнение, Пейтон все же склонилась к мысли, что более всего он походит на киноактера. Фамилии киноактрис в ее памяти не задерживались, а вот имена киноактеров она помнила хорошо и даже английских: Лесли Ховард, Питер О’Тул, Алек Гиннесс, Дэвид Наивен. Как и каждый из них, Генри был притягателен, сексуален, хотя и держался скромно и, даже пожирая ее глазами, не переходил границы дозволенного, словно ожидая своего часа. Американец ведет себя по-другому. Он, не теряя времени даром, дает ясно понять, что ты ему приглянулась, или вовсе не уделяет тебе внимания, если пришлась ему не по вкусу.
По словам Генри, он владел в Англии огромным поместьем, раскинувшимся на нескольких тысячах акров. Однако хозяйственные заботы тяготили его. Вот если бы он тоже был доктором! Тогда он присоединился бы к «Врачам без границ» или лечил детишек с врожденным пороком сердца, а то отправился бы в Перу бороться с тамошней малярией. Однако, как со скорбью признался Генри, его удел не так уж и плох. Его младшему брату приходится еще хуже: недавно он занял должность хранителя «личного кошелька» королевы. Лорд Генри состроил кислую мину.
Пейтон плохо понимала его: то ли он не свыкся со вставленными зубами, то ли говорил с интонацией, присущей только чистокровным британцам. Все же Пейтон решила, что настало самое время задать Генри вопрос и этим затемнить свою постыдную непонятливость:
— Что же, Генри, ваш младший брат хранит у себя сумочку королевы, когда она принимает ванну?
Вопрос повис в воздухе: англичанин отвел глаза.
Пейтон пожала плечами и уткнулась в тарелку, на которой на ложе из засахаренного инжира лежала гусиная печень — на ложе покоилась печень, а не она, и все же, преодолев незначительную преграду, один из ее сосков выскочил на всеобщее обозрение. Пейтон поспешила привести платье в порядок.
— Мы славно провели время, — произнес Генри. — Рад, что познакомился с вами, хотя для этого мне и пришлось настрадаться. — Он начал смеяться одними кончиками губ, как смеются лишь англичане.
Его поместье находилось в Уилтшире, а его гордостью, как он с удовольствием заявил, являлся маленький замок, возведенный еще норманнами, который он реставрировал. Прощаясь, он пригласил Пейтон и Барри провести у него уик-энд, когда они будут в Лондоне.