Страница 3 из 4
В 1499 году от Рождества Христова пришла моя очередь устраивать «пир с лебедем» для собратьев, который мне с надлежащим тщанием и удалось провести. Темное мясо жареной птицы, которое по обычаю на нем подавалось, напомнило мне про пир двенадцатилетней давности, и удивился я, что уже столько времени минуло после моей беседы с якобы ван Лийненом. И тогда, не мешкая, решил я отыскать его пилюли, которые с какого-то времени куда-то задевались и уже так часто на глаза мне не попадались.
К этому же времени дошли до нас известия о смерти на костре Савонаролы, проповедника, что выступал против светской власти пап и бичевал испорченность, гнилость и жажду золота у духовенства. Его выловили во время мятежа во Флоренции и обвинили в ереси. Таким образом судьба его была предрешена, и хотя был это доминиканец, против которых давно держал я злость и против которых вечно выступал, поскольку и в Нидерландах орден этот заключил союз с Габсбургами, которые, дабы искоренить всяческое сопротивление, заключили договор с Инквизицией, а значит, и с поставленным во главе ее орденом доминиканцев, сейчас одного из них все-таки жалел. Его спалили на костре под вопли пьяной черни. Возможно это и решило о том, что я решил не ждать уже больше, и в 1500 году от Рождества Христова воспользовался средством «ван Лийнена». Я делал все, как он говорил, то есть, в один из дней остался сам в мастерской и проглотил пилюлю, приготовив перед тем все, необходимое для рисования. Поначалу я ничего не чувствовал, потом меня охватил жар, что мне даже показалось, будто спускаюсь я в преисподнюю, а потом меня захватил ужасный водоворот, раскрывший свою пасть, как бы желая меня заглотить целиком. В конце концов ко мне пришло блаженство. Что происходило далее, я не ведал, но когда ночью пришел в себя, то увидал небольшую картину, созданную наверняка мною же, и от которой исходил такой ужас, что я тут же изрубил доску и сжег в печи, чтобы больше никогда подобного не видеть. Я несколько перепугался и на какое-то время забросил свои эксперименты с лесде, чтобы потом испытать ее уже по другому рецепту, подсказанному мне тем же самым фальшивым ван Лийненом.
Теперь уже я стал средство дозировать, разделяя пилюли на меньшие части и не скрываясь после их потребления. Впрочем, такое не было в моих силах, ибо у меня было несколько подмастерьев, которые растирали для меня краски, как и я когда-то у своих отца и дяди, и грунтовали доски, в качестве учебы, поскольку, как и я ранее, желали стать мастерами-художниками. Скрываться нельзя мне было и по той причине, что нацелился я на крупную работу, триптих «Воз с сеном». Одну подобную картину я уже написал, но теперь, после смерти Карла VIII и вступления на французский трон Людовика XII, и с помощью пилюль «ван Лийнена» меня посетили абсолютно новая концепция, сила и творческие возможности. Голландская пословица говорит: «Мир похож на воз с сеном, каждый выхватывает из него столько, сколько сумеет». На внешней стороне триптиха я практически один к одному скопировал своего «Блудного сына», что должно было стать аллегорией людской жизни, а на внутреннем левом крыле поместил первородный грех. Средняя часть картины — это титульный «Воз с сеном», за которым я поместил изображения сильных мира сего — папы Александра VI, императора Максимилиана, герцога Филиппа Красивого и Адольфа Клевского, кавалера Ордена Золотого Руна. С большей охотой я нарисовал бы их непосредственно на правом крыле триптиха, там где адские создания пытают грешников и строят для осужденных на вечные муки тюремную башню, причем, из-за той роли, которую три этих повелителя сыграли в событиях, произошедших после пленения эрцгерцога Максимилиана, но и так зрителю ясно, что именно туда направляется и найдет свой конец поход идущих за возом с сеном.
Вот этой картиной я был полностью удовлетворен. Некоторое время я с беспокойством выжидал, не появится ли какой новый «ван Лийнен», иудей или бес, чтобы затребовать мою душу, но, когда ничего подобного не произошло, ко мне пришла уверенность в себе. И когда в 1504 году герцог Филипп Красивый заплатил мне задаток в 36 ливров золотом за картину, что должна была иметь девять пядей высоты и одиннадцать длины, я принял заказ, не колеблясь. Поскольку никакими рамками меня не ограничивали, уже не расставаясь с лесде, я начал писать картину, которую назвал «Страшный Суд». Она должна была изображать рай и ад, и Его Высочество приказал мне написать ее ради собственного благородного удовольствия. Картину преисподней я выполнил на темном фоне, на котором выделялись розовые и желтые тела грешников и мучающие их демоны. Среди мучимых вновь появились король, епископ и император — их изображение не всегда происходило по моей воле. К этому времени я стал себя хуже чувствовать, ибо те видения, которые я сам вызывал, чтобы перенести их красками на доску, стали непрошеными приходить и во сне. Только их присутствием я никак воспользоваться не мог, так как днем они исчезали совершенно, и только лишь следующая порция неведомого зелья могла привлечь их обратно. Делал я все это со все большей тревогою и опасениями, и даже отвращением, так как чувствовал, что ночью освободившиеся и набравшие более отвратительности своей — они нападут на меня снова. Только не мог я уже и отказаться от лесде, ибо по окончанию работы над «Страшным Судом» я с разгону написал «Искушение святого Антония», следующий триптих, который в ту пору, когда не знал я, что меня ожидает в дальнейшем, посчитал за совершеннейшее свое творение. И вновь лекарство «ван Лийнена» совершило чудеса — проявившиеся под его влиянием фантасмагории превзошли собою все, что было до сих пор. В воздухе возникли какие-то летающие чудища, рыбы-нерыбы, лебеди-корабли и парусники с крыльями, плывущие на веслах и на парусах по небу. А на земле тоже удивительнейшие создания, при воспоминании о которых, дрожал я ночью и кричал так, что жена моя, Алейт, будила меня, допытываясь все более настойчивей, что такое со мною, так как воплю я будто осужденный на вечные муки. Я даже стал бояться засыпать, а потом, когда не мог перестать спать, перенес собственную спальню к себе в мастерскую, чтобы никто не слыхал, какой шум устраиваю я по ночам. Моя жена протестовала против этого, советуя обратиться к лекарю, но я ей объяснил, что просто перетрудился, а что касается проживания под отдельной крышей, то здесь перед людьми было легко оправдаться тем, что в это время Энгельберт III Нассауский заказал мне картину, оказавшуюся опять триптихом под названием «Сад радостей земных» или же «Земляника». Я говорю «оказалась», поскольку уже и сам все меньше знал, что мне рисовать, и все меньше господствовал над своим произведением и его созданием. Совершенно наоборот — это картина господствовала надо мною! Или даже не так — это пилюли проклятого «ван Лийнена» диктовали моим рукам каждое движение кисти, а глазам моим — краску, которую следовало положить на грунт. Понимание этого, хотя картины писал я все лучше, вовсе не приносило мне ожидаемой радости.
На замкнутых крыльях триптиха изобразил я сотворение мира, которое увидал благодаря средству ван Лийнена, а уже внутри — на левом крыле показал сотворение Евы. Центральная часть живописного изображения, что сам чувствовал, создавая его, хоть и не знал — откуда во мне подобная уверенность бралась, представляла времена, которые только придут, возможно даже через многие века после моего искусителя, который сам должен был быть родом из отдаленного будущего. В этом убеждали меня те прозрачные шары, абажуры и трубы, и фантастические строения, что царили над всеми. Зато часть третья, в которую я и свое усталое лицо поместил, это преисподняя людей, которых пытают и мучают музыкальные инструменты и другие орудия. По замыслу здесь мучить людей должны были не сами инструменты-вещи, но их оглушающая и не гармоническая музыка, которую я слыхал прямиком из будущего в своей больной голове. И вот я дал выражение этой боли, представляя два исколотых глаза, с выщербленным ножом посредине. В углу, что тоже само по себе вышло, кабан в рясе доминиканца недвузначно насилует грешника.