Слепая вера

Однако сегодня эта кульминация имела осо­бый характер. Зрителям предстояло увидеть торжественный суд над еретиками, в котором Траффорд с Чанторией выступали в качестве обвиняемых. Нагие и в цепях, они стояли за кули­сами огромного концертного комплекса, дожи­даясь, пока последняя поп-группа распрощается с толпой и покинет сцену вместе со своими танцовщицами, менеджерами, подсобными рабо­чими и известным комиком, который ее представ­лял. Потом, даже не взглянув в их сторону, мимо прошествовал главный исповедник Соломон Кен­тукки; телохранители помогли ему пробраться между штабелями аппаратуры и выйти к публике, которой он должен был объяснить всю важность предстоящего события.

— Друзья и собратья по вере! — раздался его возглас. Дикция у Кентукки была прекрасная, и даже звуковые искажения не мешали Траффорду понимать, что он говорит. — Сегодня, как всегда, мы собрались, чтобы воздать хвалу Любви и возблагодарить ее за спасение наших невинных мла­денцев, вознесшихся на небеса. Давайте скажем все вместе: аминь!

— Аминь! — прогремело в ответ.

— Аминь, — услышал Траффорд тихий шепот Чантории.

— Кстати, о невинных младенцах, — продол­жал Соломон Кентукки. — Я хочу кое-что вам сообщить. Сегодня нам предстоит разоблачить тягчайшее преступление против веры! Его совер­шили двое закоренелых грешников, до того под­лых и коварных, что им удалось обмануть даже всевидящее око Храма. Давайте воскликнем все вместе: моря любви!

— Моря любви! — эхом отозвались зрители.

— Давайте воскликнем все вместе: нивы ра­дости!

— Нивы радости! — еще громче проревела толпа.

— Ниврад, — прошептал Траффорд, и в этот момент к ним торопливо подскочил один из пред­ставителей техперсонала.

— Ничего, если я вас озвучу? — спросил техник и, не дожидаясь ответа, повесил на шеи Траффорду и Чантории хомутики с радиоаппа­ратурой. — Здесь не помешает? — добавил он, вынимая липкую ленту и приклеивая маленькие микрофончики к цепям, в которые были закованы пленники.

К нему на помощь уже спешил второй техник.

— Когда эти двое отработают, их микрофоны понадобятся нам для финала, — сказал он.

— Знаю, — раздраженно откликнулся пер­вый. — Я читал инструкцию.

Но главный исповедник еще не закончил свое вступительное слово.

— Вы помните этого ребенка! — сказал он, и на гигантских экранах, установленных по всему периметру стадиона, появилось личико Марме­ладки Кейтлин, главной героини кампании "Чу­деса бывают!". Траффорд с Чанторией тоже уви­дели его на закулисных мониторах, и у обоих на глазах выступили слезы.

— Вы помните, что этого ребенка не смогла погубить корь, — продолжал Соломон Кен­тукки. — Этого ребенка не смогла погубить и свинка. Дважды Любовь насылала на наш славный озерный град ужасный мор, дабы покарать нас за грехи, и дважды этот ребенок оставался целым и невредимым. Я говорю вам, люди, что это было чудо! И я хочу услышать от вас: о да!

— О да! — завопила толпа.

— Храм возлюбил этого ребенка! Мы увидели в этом чудо-ребенке символ надежды! Символ веры Бога-и-Любви в прекрасное будущее всего человечества! Мы ликовали по поводу его чудес­ного спасения в наших церквях и во всемирной сети. Мы превозносили мать этого ребенка как образец добродетели и ставили ее в пример всем женщинам! Я хочу услышать от вас: да, так было!

— Да, так было! — закричали все.

— ГРОМЧЕ! — скомандовал Кентукки.

— ДА, ТАК БЫЛО! — послушно взревела толпа.

— Но потом, братья и сестры! О, что случи­лось потом!.. — и голос Кентукки задрожал от гнева и скорби. Траффорд видел на закулисных мониторах, как священник начал судорожно подергиваться, точно одержимый. — Потом, братья и сестры, чудо-ребенок умер! Эта девочка умерла! И я хочу услышать от вас: о горе мне!

— О горе мне! — повторила толпа.

— Правильно, братья и сестры: горе вам! Ибо приготовьтесь и слушайте, дети мои! Я сказал, приготовьтесь. Я бы даже сказал, прикиньте! Ибо вдруг обнаружилось, что этот чудо-ребенок — вовсе не чудо-ребенок. Сразу после того, как де­вочка пережила свинку и мы снова принялись радоваться, что среди нас ангел, явилась обычная холера и прибрала бедняжку. Она прибрала ее прямо на небо, и знаете, что я вам скажу: в этом нет ничего чудесного. Такое случается каждый день. И позвольте мне сказать вам еще кое-что, братья и сестры! Когда я услышал эту весть, на душе у меня стало тяжело. В моей душе воцари­лось смятение. Зачем Господь забрал эту девочку к себе, если прежде он дважды спасал ее на наших глазах? Зачем он так над нами подшутил? И я хочу услышать от вас: зачем?

— Зачем?! — раздался рев.

— Зачем?! — снова гаркнул Соломон Кентукки.

— Зачем?! — еще раз прокатилось по стадиону.

— Зачем? — прошептала за кулисами опутан­ная цепями Чантория.

— Я скажу вам зачем! — прокричал главный исповедник. — Это была кара! Вот зачем! Наказа­ние за грех! Грешников — на выход!

Грянула музыка, и Траффорда с Чанторией вы­толкнули на слепящий свет прожекторов. Их под­хлестывали сзади кнутами, и они побрели вперед, спотыкаясь, волоча свои цепи между пюпитрами, подставками для гитар и ударными установками, по кабелям и целой россыпи пластиковых буты­лок, которыми была замусорена сцена. Когда они приблизились к главному исповеднику, электрон­ные аккорды стали оглушительными, хор пропел трагические куплеты из рок-оперы, а в небе взо­рвался кроваво-красный фейерверк.

— Итак, перед вам грешники, родители ре­бенка! — выкрикнул Соломон Кентукки. — По­дайте сюда женщину!

Чанторию грубо выпихнули на середину сцены, и она упала к ногам Соломона Кентукки.

— Чантория! — воскликнул тот. — Скажи лю­дям, почему Любовь отняла у тебя твою малютку!

— Потому что мы воспротивились Божьей воле, — сквозь слезы проговорила Чантория. — Мой муж сделал нашей девочке прививку, а я ему не помешала!

На мгновение толпа затихла. Все были пора­жены серьезностью преступления.

— Что ты сказала? — проревел главный испо­ведник.

— Я сказала, что муж сделал нашей девочке прививку.

— Бейте ее! — повелел Соломон Кентукки, и конвоиры принялись стегать кнутами ползаю­щую на коленях Чанторию.

Зрители, довольные предоставленной им воз­можностью полюбоваться, как избивают нагую, закованную в цепи женщину, криками выражали свою ненависть и требовали еще более жестоких ударов, пока главный исповедник наконец не под­нял руку, призывая всех к молчанию.

— Чантория, — торжественно сказал он, — правда ли, что твой муж позволил колдунам вты­кать в вашего ребенка отравленные иглы в тщет­ной попытке обмануть Господа? Правда ли, что твой муж говорил: пусть на небо забирают других детей, но не моего, ибо я обвел Любовь вокруг пальца с помощью колдовства?

— Да, да, это правда! — выкрикнула Чантория, обливаясь кровью.

— И правда ли, что тебя постигла за это ужас­ная кара?

— Да! Господь взял моего ребенка!

— Бейте! — снова скомандовал Кентукки, и снова под ликующие вопли толпы на Чанторию посыпались удары, которые на сей раз довели ее до беспамятства.

— Подайте отца-колдуна! — прогремел глав­ный исповедник, и на середину сцены вытолкнули Траффорда.

— Твоя дочь умерла! — воскликнул Соломон Кентукки.

Траффорд попытался сосредоточиться. Он знал, что у него лишь один шанс сказать нужные слова. Времени на риторические уловки, которые он планировал применить в своем обращении к толпе, уже не оставалось: теперь необходимы были только краткость и ясность.

— Да, главный исповедник! Она умерла. Но не от кори и не от свинки, от которых ей сде­лали прививки. Эти прививки подействовали! Моя дочь умерла от холеры. От этой болезни тоже существует вакцина, но мне не удалось ее достать.

— Молчать! — заорал Соломон Кентукки.

— Прививки действуют! Они дали моей до­чери защиту от тех болезней, ради борьбы с кото­рыми их создали. Слушайте меня, люди!

— Бейте его! — приказал Кентукки, и избие­ние началось.

— Требуйте прививок для своих детей! — кри­чал Траффорд, уклоняясь от ударов. — Вы слы­шите меня, люди? Требуйте, чтобы вашим детям делали прививки!