Страница 25 из 115
В холле гостиницы он услышал от администратора:
— Здесь ничего вашего нет. Уходите отсюда, негодяй… Счет по кредитным карточкам оказался заблокированным, у Аскольда просто-напросто отобрали деньги. Он позвонил в Москву и узнал, что и там никому не нужен.
По мере узнавания своих потерь Аскольд, к своему удивлению, становился все веселее и веселее. А после того как с автостоянки исчезла подаренная ему ко дню рождения правлением банка «аврора», он сплюнул, зашел в магазин одежды «Все из Германии», купил джинсы, майку, кроссовки и направился в знаменитую на весь Сочи турецкую баню, где от всей души и долго-долго млел в пару, обливал себя прохладными потоками благожелательной воды и слегка покряхтывал от удовольствия.
Сразу же после бани преобразившийся Аскольд пришел в юридическую консультацию № 1, а через две минуты после прихода разговаривал с Ароном Ромуальдовичем Шпеером. От Арона Шпеера исходило доброжелательное спокойствие и абсолютное понимание ситуации.
— Поймите меня правильно, Аскольд Борисович, — говорил Арон Шпеер. — Если вас так безоговорочно и нагло отстранили от всего и ограбили подчистую, если вам не смогли помочь, даже не попытались этого сделать старые знакомые, значит, вы наступили на мозоль такому человеку, который может сделать с вами то, что с вами делают сейчас.
— Ну да, — согласился Аскольд с адвокатом. — И что теперь?
— А ничего, — ответил ему Арон Шпеер. — Почти уже ничего. Лучше всего — приглядеться к жизни с другой стороны, но не с той, с которой вы можете подумать. Жизнь многогранна, и в каждой грани можно наткнуться на счастье. Ну а второй вариант обычен. Если вы не согласны с тем, как с вами поступили, и чувствуете в себе достаточно ума и силы, то боритесь, верните себе все, что у вас отобрали, накажите тех, кто это сделал, и, можете поверить, это будет самый неразумный вариант: бессмысленно тратить время на то, чтобы возвратить себе прежнее положение и круг знакомых, в котором тебя предали.
— Конечно. — Аскольд замялся. — Сколько я вам должен?
— Мне все и давно заплатили, — отмахнулся Арон Шпеер. — Более того, это я вам хочу вернуть тысячу долларов. Мне заплатил Байбаков пять тысяч за то, чтобы вы вышли на свободу, а полковник Краснокутский был наказан за произвол. Вы на свободе, а вопрос о Краснокутском… — адвокат понимающе взглянул на Аскольда, — думаю, потерял актуальность вместе с вашим Байбаковым. Он пытался забрать эти деньги обратно, но не учел того, что я на своей территории.
Арон Ромуальдович Шпеер вынул из бокового кармана деньги и протянул Аскольду.
— Возьмите, не вздумайте отказываться. Вам просто повезло с ними, а могло бы и не повезти, если, допустим, у меня болел бы зуб или еще что-то в этом роде. От везения отказываются лишь идиоты и святые, а вы, насколько я понимаю, ни то, ни другое.
Покинув юридическую консультацию, Аскольд вышел на улицу и окунулся в готовящийся к вечеру праздничный Сочи. По улицам ходили молодые и не очень люди с постоянной готовностью к удовольствиям на лицах. Тысяча сто пятьдесят долларов в кармане дали Аскольду легкую уверенность в будущем и едва заметно приостановили отвыкание от привычек человека с деньгами. Обменяв в пункте обмена валюты сто пятьдесят долларов, Аскольд вновь направился в переговорный пункт и позвонил Карандусику.
— Да, я вас слушаю.
— Каранда, ты можешь объяснить, в чем дело? Ладно другие, но ты-то куда исчез?
— Да, я вас слушаю, алё?
— Понятно, змей поганый, понятно. Не забудь, Каранда, помни, я ещё живой, здоровый, молодой и умный.
— Алё, говорите! — надрывался голос Карандусика. — Вы дурак, раз звоните из сломанного телефона! — У Карандусика сдавали нервы. — Алё, говорите! А здоровье за одну минуту можно потерять вместе с жизнью. Але-е! А я жить хочу и ничего не терять! Але, черт побери, говорите же!
— Понятно, — проговорил Аскольд и повесил трубку. — Понятно…
Покинув переговорный пункт, Аскольд вышел на улицу.
— Братан, где мы с тобой виделись? — радостно спросил у него мужик сочинской разновидности, одетый как знаменитый киноартист, после недельного запоя попавший под дождь, упавший в канаву и получивший по морде от проходивших мимо хулиганов.
— У хозяина в зоне, пошел отсюда!
— Ну да, — радостно согласился с ним живописный сочинец. — У меня поезд уже гудит, спешу, извини, братан, но задержаться не могу, нет времени…
— Стой! — остановил Аскольд дернувшегося мужика. — Возьми. — И сунул ему в руку сторублевую купюру.
Центр города напоминал сборище больных, по лицам которых было видно, что они симулянты. Обычный сочинский контингент отдыхающих, весь вечер и начинающуюся ночь сосредоточенно вникающий в разнообразие курортных пороков между гостиницами «Кавказ» и «Жемчужина». Именно возле гостиницы «Жемчужина» на Аскольда бросилось что-то невесомое, радостное и благоухающее.
— Слава Богу, ты меня нашел, где же ты был, я тебя искала! — щебетала сквозь слезы Ирочка Васина. — Я так тебя люблю. Принесла передачу, а мне говорят, что вы… мы его уже отпустили. Слава Богу! Что же все-таки случилось? Твои друзья стали говорить о тебе гадости и пытались со мной переспать, но я пригрозила милицией, и они отстали, но из гостиницы меня попросили. Плевала я на все…
Затем они долго сидели за ужином в «Любаве», и Аскольд рассказал обо всем, что с ним случилось.
— Пустяки, — успокоила его Ирочка. — Ты сильный, все вернешь и всех накажешь.
Затем они танцевали, и Аскольд целовал мочку ее уха.
— Мы поженимся! — громко и утвердительно решила Ирочка.
— Конечно, поженимся, но сейчас куда?
— Конечно, ко мне, в Санкт-Петербург. У меня там личная квартира, папа, мама и два брата, которые живут в другой квартире. Мы там поженимся, ты оглядишься, разберешься и будешь действовать, я в тебя верю.
— Конечно, — продолжал соглашаться Аскольд. — Конечно, в Ленинград. И пусть он будет Санкт-Петербургом, где живут твои папа, мама и два брата.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Час полнолуния похож на час судьбы и час надежды одновременно. Леня Светлогоров стоял перед мольбертом с натянутым холстом, который был установлен перед большим зеркалом, и думал: «Я похож на Гойю».
Странные мысли, образы и действия заполняли Леню после недельных запоев. Он становился перед зеркалом и тихо, он всегда застывал в позе неподвижного изваяния, ненавидел свое отражение в нем. Он чувствовал за зеркалами беспощадную и ненавидимую им правду. Он знал, что в зеркалах есть нечто такое, что делает их неприемлемыми в некоторых случаях жизни и некоторых, ограниченных стенами, пространствах. Леня Светлогоров уже давно выписывал на своих холстах эту неприемлемость, в которой всегда присутствовал главный и таинственный сюжет полной луны — зеркало. Он пытался выписать эту неприемлемость радостной, уместной и естественной, создал ряд картин такого содержания и тщательно прятал эти картины, сворачивая в неаккуратные рулоны, в сундуке, который достался ему от бабушки, Робертины Стасовны Тильзитной…
Робертина Стасовна Тильзитная была известной в городе личностью, известной тем, что на протяжении восьмидесяти девяти лет жизни, начиная с двадцати, всем и всегда говорила, что она очень известный в городе человек, благодаря чему она и была очень известным человеком в городе. На ее похоронах присутствовала самая что ни на есть таганрогская — таганрожистей не бывает — часть города: преподаватели радиотехнического института имени Калмыкова, инженерно-конструкторский состав авиационного завода имени Бериева, артисты драмтеатра имени А.П. Чехова, директора крупнейших заводов, руководство городской администрации и много-много других живописно-колоритных граждан приморского города. Хотя все присутствующие на похоронах не до конца понимали свою уместность на этом действии, но все присутствовали до конца. Еще за семь лет до своей смерти Робертина Стасовна велела Лене изготовить пятьсот уведомлений с потрясающим текстом: