Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 45 из 46

— Именно так, — серьезно ответил я.

— Ну и что же в этом такого чрезвычайно нового? К примеру, вы узнали наконец, кто именно убил этого вашего Энслина?

— Энслин, — я понизил голос, — вообще не был убит той ночью.

— Вот как, — проговорил Хафкемайер. Но без малейшего намека на то изумление, которого я ожидал, на которое надеялся.

Дабы немного прояснить действительно не совсем понятную ситуацию, я взял солонку и перечницу:

— Предположим, что вот это Лафатер, а это — Энслин.

— Энслин — солонка?

— Совершенно верно.

И я в общих чертах посвятил Хафкемайера в действительную историю.

Энслин — в данном случае солонка, — как и раньше, писец Лафатера. Тут все по-прежнему.

Как мы знаем, во всех своих физиогномических опытах Лафатер прежде всего ставил себе одну цель: раскрыть тайну воплощения лика Христова. Эта деталь в прежних моих построениях, к сожалению, упоминалась лишь вскользь. При том, что, конечно же, как теперь ясно, она здесь особенно важна.

Точкой кипения — хотя об этом ни Лафатер, ни все остальное человечество не подозревают — в этой истории является следующее: Готвальд Энслин, писец, с некоторых пор считает себя Иисусом Христом.

— Все это прекрасно, но… — хотел было глубокомысленно вставить Хафкемайер.

— Прошу вас, все вопросы потом.

Итак, в доме Лафатера проживает Иисус Христос. Хозяин зрит Спасителя с утра до вечера, придирается к нему, как и все остальные, но не узнает его.

Поначалу это обстоятельство Энслина опечалит, но не более того. Уж Лафатер-то, по идее, должен бы распознать, кто перед ним. Но нет! Как такое возможно? Со временем писец начинает злиться, и чем дольше он состоит под началом Лафатера, тем подозрительней ему становятся благостные идеи вселенского счастья, с которыми носится его патрон. Зреет догадка: Лафатер, который ищет Иисуса Христа, но его, Энслина, то бишь истинного Сына Человеческого, не узнает — не иначе как шарлатан. Угроза всему роду людскому.

Энслин идет к себе в комнату. Разум его, более не подвластный здравой логике, затуманен. Он совсем один. Только нож, холодный стальной спутник, лежит в бельевом шкафу.

— Разве там было не ружье? — осторожно вставил Хафкемайер.

— Само собой. Как же иначе! Ружье сейчас будет. Уже готово, дожидается своего часа. Мечтая о великих свершениях.

— То есть, другими словами, вы хотите сказать…

— Да.

Быстрым движением я накрыл перечницу ладонью. Обхватил ее пальцами, и она исчезла в темноте моего сжатого кулака. На ее место я, словно шахматную фигуру, передвинул солонку.

— Энслин освобождает мир от Лафатера. Вот как все просто.

— А как же доклад об Энслине?

— Сам же Энслин его и написал, разумеется.

— Но почерк — ведь кто-то бы наверняка заметил.

— Энслин — писец Лафатера. Он его рука. Так что здесь никаких трудностей.

И все же Хафкемайер качает головой:

— Не знаю, не знаю. То, что вы мне тут толкуете, — просто небылицы какие-то. Полный бред. Абсолютно надуманный сюжет. Это сразу заметно.

— Почему? Лицо покойного черно от пороха. Энслин надел на труп свое платье. А сам он достаточно долго изучал Лафатера в непосредственной близости и вполне способен сыграть его роль. И кроме того: ведь мысль о подобной подмене никому даже в голову не может прийти!

— Нет, действительно не может. Тут вы абсолютно правы, — с живостью подтвердил Хафкемайер. — Такая мысль никому в голову не взбредет. В здравом уме.

Он твердо посмотрел мне в глаза.

Я перегнулся через стол:

— Кстати говоря, есть еще один, главный свидетель, способный подтвердить мое предположение. Не хочу, чтобы вы терялись в догадках.

Я выдержал паузу, дабы усилить действие предстоящего сообщения.

— Через полгода после убийства лже-Лафатер встречает старого знакомого. И, слушайте внимательно, господин Хафкемайер, сейчас вы все поймете: старый знакомый… едва узнает его! Странно, не правда ли? А знаете, кем был этот знакомый? Кем был человек, повстречавшийся ему в декабре 1779 года в Шафхаузене?

От возбуждения мой голос становился все тише.





— Я, право же, многое знаю, но… — вяло и крайне неуверенно пробурчал Хафкемайер.

— Ах, вы же близки к догадке. Но давайте спокойно назовем все своими именами: то был — Гёте!

Кратко и резко выпалил я это имя. К сожалению, ожидаемого эффекта оно не возымело. Вместо того чтобы признать себя побежденным, Хафкемайер лишь смущенно поерзал на стуле.

Я перелистал бумаги:

— Господи, ведь где-то оно у меня тут есть… Секунду, секунду!

Я погрузился в свою папку. Ну, наконец-то, нашел.

— Вот! Письмо от Гёте! 7 декабря 1779. «Лафатера никогда не познаешь до конца: когда смотришь на него, кажется, что прежде ты никогда его таким не видел».

Не скрывая своего торжества, я поднял взгляд:

— Хотелось бы лишь добавить, что последнее, исходя из того, что мы знаем, совсем не удивительно.

Хафкемайер растерянно смотрел на меня:

— Но вообще-то… я имею в виду… вы ведь в порядке? Надеюсь… вы не хотите сказать, что у вас что-то болит или что вы чересчур переработали, занимаясь всем этим?

— Есть — и тут вы абсолютно правы — одна маленькая проблема, — поневоле признался я.

— А именно?

— Насколько в этой связи вообще можно доверять Гёте! Вы не читали? Недавно в газете опять появилась статья о том, что череп Шиллера в усыпальнице герцогов Веймарских, возможно, вовсе не принадлежит Шиллеру. Что Гёте похитил его для своей частной коллекции! Другими словами, в физиогномике и сам Гёте, разумеется, тоже не чистый лист, а следовательно…

— Шиллер не Шиллер, Лафатер не Лафатер, — пробормотал Хафкемайер. — Знаете, друг мой, меня уже основательно мучает совесть.

От этого его признания я лишь беспечно отмахнулся:

— Вы только подумайте, — настаивал я, — когда все произошло.

— В 1779 году, — встревоженно проворчал Хафкемайер.

— Пасха 1779 года! — уточнил я; при этом я старался сохранять полное спокойствие.

— И что же?

— Вам ничего не приходит на ум? Пасха. Ведь это не просто совпадение. Это — Воскресение! Энслин посылает Лафатера, проповедника-шарлатана, в ад, дабы воскреснуть из своего прежнего, недостойного, никем не замечаемого бытия — стать святым. Неужели вы не понимаете? Не понимаете, как крепко подобная иллюзия может засесть в больном мозгу?

Хафкемайер сокрушенно кивнул.

— Ну вот, так он и живет следующие двадцать лет под именем Лафатера. И все мы, все, господин Хафкемайер, до сего дня жили, глубоко, очень глубоко заблуждаясь.

Я откинулся на спинку стула, выстукивая пальцами победный марш на поверхности стола.

— Могло быть только так! И только так можно объяснить этот непонятный перелом!

— Какой еще перелом? — спросил Хафкемайер. Он показался мне каким-то рассеянным.

— Ну, я имею в виду… откуда эти внезапные сердечные излияния Калиостро, Месмеру и им подобным? Почему он ни с того ни с сего пристрастился к записочкам со всякими афоризмами, которые рассылал всем и каждому? Ах, впрочем, ладно. В такие детали я сейчас углубляться не стану.

— Да, — сказал Хафкемайер решительным тоном. — Да. Да, да.

— Нет! Еще одно. Помните слова Энслина, то бишь Лафатера, когда его ранила пуля французского гренадера?

Хафкемайер не помнил.

— «Я обнимаю тебя, друг! Сам того не зная, ты сотворил благо». Все это время я думал, что они могут означать. До недавнего времени они были пробелом во всем моем уравнении. Но теперь, теперь их вполне можно объяснить! Перед лицом смерти Энслин внезапно осознает всю тяжесть вины, лежащей на его плечах вот уже двадцать лет — с тех пор, как он убил Лафатера. Теперь и он становится жертвой пули. Ему отпущен его грех. Круг замыкается. Теперь все ясно.

— Ясно, — согласился Хафкемайер. Похоже, и ему полегчало. — Это все?

— Все.

Долго молчал Хафкемайер. Затем его ладонь легла на мою руку.

— Мне следовало сказать вам об этом гораздо раньше.