Страница 20 из 46
Чего я, однако, с первого раза не разглядел, так это зеркала над самим столом!
Всю глубину возникшей у меня проблемы я познал, в раздумье подняв глаза от своей еще не написанной статьи — неожиданный обмен взглядами с самим собой, внезапное самопознание, короткое замыкание на паре голубых глаз. Я откинулся на стуле и оценивающе воззрился на свое отражение. Какой идиот, собственно, придумал, чтобы в гостиницах над письменными столами вешали зеркала? Это ведь годится только для людей со стальными нервами. Долгие, беспощадные обмены взглядами. Господи Иисусе!!!
Да, кстати! Кое-какие «размышления о времени» не худо бы направить и в это русло. Много здесь изъянов, если приглядеться, но вот самый серьезный: ни в левой, ни в правой тумбочке я не нашел Библии. Обычно в каждом гостиничном номере лежит экземпляр Священного Писания в красной обложке, при надобности готовый утолить духовную жажду постояльца! А здесь вместо него лишь желтая региональная телефонная книга, от которой мне, впрочем, на данный момент не было особого толку.
Я вернулся к столу.
Однако ни выражение сугубой сосредоточенности, которое я со столь завидным мастерством умел изобразить на своем лице, ни задумчивая поза мыслителя, чье изобилующее мыслями чело, подобно перезрелому яблоку, покоилось на тыльной стороне моих ладоней, готовое вот-вот скатиться вниз… ничто не помогало: на бумагу не излилось никаких мало-мальски разумных мыслей. Пустота.
Я встал, походил взад-вперед, ничего этим не добился, поэтому снова сел и углубился в тихое доскональное изучение черт своего лица. В конечном счете наблюдаемый мною феномен — а именно тот факт, что мой задумчивый, отражающий возвышенные помыслы лик на деле являет собою не более чем лживую оболочку совершенного умственного запустения, — вполне можно сделать отправной точкой для некоторых лафатероподобных размышлений.
Однако я почти сразу решил, что чересчур углубляться тоже не стоит. Зеркала и без того действуют на меня угнетающе. В иные моменты я из-за этого свойства переставал понимать даже самые элементарные вещи. Например, мне случалось проводить долгие часы за абсолютно неблагодарным занятием: махать рукой человеку в зеркале, причем бесспорно правой. Человек в зеркале с готовностью махал мне в ответ. Пока все в порядке! Но он, естественно — и сия данность просто не могла не вызывать у меня возмущения, — делал это левой рукой.
Нет, разумеется, всему этому есть объяснения, которые можно постичь умом, обосновать логически, выразить в физических терминах и так далее; тем не менее перед нами по-прежнему неоспоримый факт: моя правая рука таинственным образом будто сама собой превращается в левую. Там вообще все как-то наоборот, в этом зазеркальном кабинете.
Итак, дабы не отвлекаться более на зеркальные отражения, не злиться при виде собственного отягощенного глубокими мыслями чела и не корчить себе рожи, я залез на стул и клейкой лентой прикрепил к зеркалу двойную страницу газеты. Утешителен вид близких сердцу биржевых индексов.
Напрасно говорят, что писательский труд далек от физических нагрузок. Я, например, стоит мне загореться новой идеей, тут же срываюсь с места. Если идея не приходит, тоже вскакиваю. Фактически я мечусь без остановки!
Без чего-то семь я положил карандаш на стол. Под заголовком «Размышления о времени», как результат вымученных умственных потуг, появилось одно-единственное предложение: «В настоящий момент мыслей нет».
Глава девятая
На поверхность шипящей зельтерской поднимались все новые крохотные жемчужины, искрясь в круглом свете настольной лампы. На краткий миг они застывали в воздухе, а затем бесследно исчезали, уступая место своим новым собратьям. Захватывающее зрелище, в наблюдение которого я целиком погрузился. Примерно так, наверное, следовало представлять себе арену бродячего цирка.
Стакан с газировкой и настольная лампа стояли на шатком невысоком столике в глубине «Книжной лавки Бенно» — в четырехугольном помещении, отгороженном от торгового зала тремя книжными полками с тематическими подборками: «Досуг», «Животные» и «Женщины».
— …родились и выросли в промышленном регионе Центральной Германии, — вещал голос. — Колыбель немецкой классики Веймар[13] находился в непосредственной близости от вас. Можно сказать, у вашего порога! Такое обстоятельство не могло не сказаться на дальнейшей вашей судьбе. Сами флюиды этого уникального места и все, что мы привыкли связывать с понятием «Веймар», снова и снова становится для вас в последующие годы творческой отдушиной, но в то же время и почвой для споров и пересудов в кругах литературных критиков. «Классика необходима нашей душе, как гигиена нашему телу», — однажды сказали вы с иронией стороннего наблюдателя, и в этих словах есть немалая доля правды. Прежде всего я сейчас говорю о вашей книге «Гёте. Очерк». Она, кстати, издана также и в мягком переплете, вы можете увидеть ее в зале, на прилавке.
Я пригубил минеральной и с интересом слушал, как Бенно, хозяин заведения, начинал вечер вступительной речью.
— Однако давайте проследим последовательность событий вашей биографии. Учеба. Затем работа в разных — следует отметить, что действительно очень разных — местах. Наконец, в 1981 году, поступление в аспирантуру Лейпцигского университета под началом профессора Кранебиттера. Занятия, однако, остаются незаконченными. В 1983 году вы решительно порвали с тем, что в одном из радиоинтервью с присущей вам иронией назвали «наукой народных предприятий». И все же то, что на первый взгляд воспринимается как крах — мы здесь, на Западе, назвали бы это концом карьеры, — на самом деле давно носилось в воздухе. Уже своим дебютом, новеллой «Почему опять я?», вы обращаете на себя внимание узкого круга читателей. Затем…
Обычно эта часть вызывала во мне наибольшую досаду. Я ерзал, не находя места, и либо закрывал глаза, благо не знал, куда их девать, либо с окаменевшей физиономией пропускал все эти банальности мимо ушей. Но сегодня произошло нечто новое! Я понятия не имел, из каких источников книготорговец почерпнул немалую долю той информации, которую теперь использовал, чтобы представить меня гостям.
Многое из сказанного Бенно и для меня оказалось полнейшим откровением. Как, например, этот перл насчет классической гигиены человеческого туловища.
Я глубокомысленно кивнул — мол, все это и впрямь крайне любопытно.
— За свои работы вы получили множество наград — последней из них стала «Вюлишхаймская почетная стипендия», с которой я вас от души хотел бы поздравить здесь и сейчас. Надеюсь, я ничего не забыл?
С улыбкой пожав плечами, я слегка разрядил атмосферу.
— И все же, прежде чем мы перейдем к основной теме сегодняшнего вечера, позвольте мне небольшую реминисценцию. — Книготорговец снял очки. — В вашей книге о Гёте есть одно место, которое мне особенно запомнилось.
Он снова водрузил очки на нос и прочел небольшой отрывок, где шла речь о том, что, разумеется, лишь в действии, в происходящей драме характеры персонажей Гёте приобретают истинные очертания, так распознать их удается лишь постепенно — он «создает, чтобы владеть».
— Возможно, сами вы уже и забыли этот пассаж, — продолжал Бенно, глядя в мое оторопевшее лицо, причем в голосе его проступил оттенок снисхождения. — Для меня же, для меня эти строки всегда имели огромное значение.
Я ответил кивком, а он как раз на миг прикрыл глаза.
Верно, этого отрывка я давно не вспоминал. А ведь напрасно — небезынтересное наблюдение, особенно контрастирующее с лафатеровской темой. Ведь тот, другой просто считывал характер, запечатленный в чертах лица так, будто он неизменен во всех жизненных ситуациях.
Я тут же внес в свои записи соответствующую пометку.
— Но сейчас вернемся к реальности. Сегодня вы прочитаете нам отрывки из «Кочевников расставаний», романа, в отдельных главах которого, как написал некий критик, весьма неординарно трактуется тема разлуки. — Прошу вас!
13
Город в Германии. Историческое место, связанное с именами многих немецких классиков, таких как Гёте и Шиллер.