Страница 12 из 37
В нем плавала какая-то муть. Потом на обыкновенном холсте начали двигаться огромные люди – они оказались детьми в не наших, очень длинных, полосатых фланелевых рубашках. Они бегали около кроватей, дрались подушками, летел пух. Потом побежали прямо на меня, стремительно нарастая в величине, как скорые поезда.
Зудел голубой конус.
На меня бежало будущее.
Изменился город, стали появляться высокие дома с башенками. На многих улицах выросли дома богача Радько-Рожнова. В тех домах подворотни высотой в три этажа, и освещенный электричеством двор становился похожим на пустынную улицу.
Петербург менялся стремительно, как поезд, приближающийся на экране.
В пустовавших магазинах на тихих улицах появлялись маленькие синематографы, в которых все время звонил звонок в знак того, что сеанс начинается. На самом деле пускали в любое время и всем давали почетные билеты, по которым можно было ходить за полцены.
Одиннадцати лет я имел почетный билет в кино на углу Бассейной и Надеждинской.
Помню феерию в красках. Раскрашена она была от руки. Дьявол танцевал с двумя женщинами, одетыми только в трико. Он хватал их, мял и бросал в огонь.
Я здесь начал предчувствовать новое желание.
И это представление начиналось.
Звонок на углу звонил тоненьким, непрерывным электрическим дребезжанием.
Начинаю учиться
Живешь непрерывно: прошлое не исчезает, ты и такой, каким был, и другой. Легко вспомнить, какие у тебя были ноги в три года, маленькие ботинки на пуговицах, помню, как их застегивал крючком, и давление крючка на ногу. До сих пор помню, как обидно, когда тебя дергают сзади за штанишки.
Это называлось оправить костюмчик.
Думал, вырасту, и никто со мной не будет так делать.
Этого ты достиг?
Научился сам надевать мягкие сапожки: сперва путал левый с правым, потом научился, но помню ощущение давления на большой палец от неверно надетого ботинка.
Долго потом улыбался, надевая ботинки правильно.
Экзамены я к семидесяти годам начал уже забывать, прежде были долгие сны, всегда с провалами.
Учился я плохо. Сперва меня хотели отдать в третье реальное училище на Греческом проспекте – большое здание, выходящее на проспект и на те две улицы, которые упираются в проспект; широкие окна по всем трем этажам, широкие дубовые двери.
Помню экзамены. Пустые коридоры, полы из крупных плиток, пустые лестницы. На широких окнах стоят цветы, так тщательно вымытые, что они как будто сделаны из кафеля, того же самого, которым лоснится вымытый и вытертый пол, только зеленого.
На желтых вешалках молчаливо висят пальто реалистов с желтым кантом. За стеклянными дверями на желтых партах молчаливо сидят мальчики. Молчаливое солнце через вымытые стекла немо светит на квадраты кафельного пола.
По коридору, беззвучно шаркая, проходит маленький седой старичок в синем вицмундире – директор третьего реального Рихтер.
Писал плохо, судорожно сжавши холодную вставочку маленькими пальцами; держал вставочку круглой горсточкой у самого пера. На пере написано «86».
Это жесткое перо для выработки почерка. Почерк у меня не выработался. Помню пятикопеечную тетрадку – дорогую, из хорошей бумаги; на синей обложке написано «Гербач» и нарисована чистая, недосягаемая рука, правильно держащая вставочку в вытянутых пальцах.
Дальше в тетради шли белые страницы и образцы букв с правильными нажимами, вписанные по черным двойным линейкам в синие наклоненные линии.
Наука Гербача осталась недоступной мне: я не научился правильно вытягивать пальцы.
Перед экзаменами мне мыли руки с мылом, указательный палец оттирали лимоном и гущей из черного хлеба. Такой гущей чистили медную посуду: кастрюли становились красными и сверкали, как солнце.
Написал диктовку с кляксами и ошибками – меня не приняли.
Без трепета прохожу мимо Академии наук. Мимо третьего реального до сих пор иду с уважением, вздыхая о недостигнутом.
Пришлось поступать в частное реального училище Багинского.
Черное пальто, желтые сплошные петлицы. Училище на углу Невского и Лиговки. Из окна класса увидел сверху Знаменскую площадь, огороженную забором.
Была осень. За забором желтела трава; вокруг заколоченной общественной уборной гуляла коза.
Через много лет на этом месте положен был тяжелый, гранитный камень. Через много лет в камень уперлась, растопырив ноги, бронзовая ломовая лошадь; у нее были отставлены не только передние, но и задние ноги – могучее и большое животное. Вероятно, неисправны почки.
На битюге, осаживая коня плоскоопухшей ладонью, сидел, прижав к телу локоть, прямоспинный, бородатый царь в барашковой шапке без козырька. Конь не брыкался, но упирался лбом во что-то невидимое.
Отсюда вела железная дорога в Москву, а от Москвы через Волгу, через Сибирь – на Дальний Восток.
Царь отправлялся в далекий путь, придавив коня задом.
Мне купили курточку во втором этаже Гостиного двора – в тихом магазине, к которому шла лестница с каменными скользкими ступенями. Нижние ряды Гостиного двора богаты, оживленны; вывески написаны буквами, обведенными золотом на стекле.
На втором этаже Гостиного двора нет ни нарядных дам, ни офицеров. Курточки, здесь купленные, быстро вытирались, на сукне появлялись белые нитки бумажной основы.
Потом в растворе на углу нижнего этажа купили блестящий черный пояс с желтой пряжкой.
Пальто не по мне, оно доходит до земли. Буду расти. В третьем классе оно станет впору. Что будет дальше – не представлял.
Начал вставать по утрам – зимой утром темно. Мне наливали сладкий чай в плоскую бутылочку из-под одеколона, давали разрезанную французскую булку с колбасой – завтрак.
Ходил в классы, учился пестро, делал в диктанте грамматические ошибки.
Дача моих родителей
Обитатели Питера жили обычно тихо. О том, чего они хотят, они молчали. Еще тише, как будто под шкафом, жили его обыватели. Но они мечтали жить иначе: мечтали иметь дом, дачу или выиграть двести тысяч по государственным займам. Землю купить было легко, потому что под Петербургом было много пустопорожнего места. Купить можно было на векселя. Дальше начиналась жизнь бессмертного и горестного Микобера из «Давида Копперфильда» Чарльза Диккенса.
Проценты по долгу обгладывали человека, как коза дерево.
Текла около Петербурга река Сестра. В том месте, где она впадает в залив, надуло дюны. Они расположены по обоим берегам реки, по которой когда-то провели границу между Россией и Великим княжеством Финляндским.
На русском берегу – Сестрорецкий курорт с курзалом, под куполом которого вила гнездо симфоническая музыка.
На высокой дюне на той же императорской стороне стояла деревянная церковь с кладбищем. На другом, финляндском берегу неширокой реки – такие же обрывистые дюны, поросшие соснами.
Песок засыпает сосны. Вершины отрастают заново, ветки изогнуты, как куски пружин. Хвоя сосен, растущих на дюнах, длинная, синеватая.
Дюны понижающимися цепями тянутся вдоль моря. Между ними болота, в болотах ряска, и по ней какие-то рыбки снизу проложили трещины-дорожки.
Рядом с болотами невысокий сухой сосняк с белым мхом между стволами.
Лет пятьдесят тому назад здесь было пусто, потом построили платформу, названную Олилло, – это рядом с Куоккалой, которая сейчас названа Репино.
Отец на берегу моря купил довольно большой участок, конечно, в долг. Берег, дюны, болото, сосняк, белый мох между соснами, песчаная дорога тянется к морю.
Поставили забор, вдоль забора положили мостки.
Продали бронзовые канделябры и заложили серебряные ложки. На даче поставили ворота, на воротах написали «Дача Отдых» и прибили овальную дощечку страхового общества «Россия». И заложили под первую и вторую закладную. Пошла уплата процентов.
Море осенью бурное, волны доходят до дюны, на которой отец поставил дачу.
Летом море тихо, волны как будто шерстяные, и песок сипит, принимая пену.