Страница 9 из 129
— А теперь давайте на минуточку представим, что Хранитель не является нашим лучшим другом. Давайте вообразим, что он — наш враг.
При мысли об этом Габбла нахмурился.
. — Если бы дело обстояло так, как я только что сказал, разве стал бы Хранитель держать нас в этих замечательных клетках? — продолжил Глашатай и улыбнулся, отчего его черные глазки вовсе исчезли в складках кожи. — Какая ему от этого польза? Не думаю, чтобы Хранитель мог нами питаться,— мы, пожалуй, жестковаты, разве не так?
На этот раз ответный смех был просто вежливым. Никто из норок еще никогда не задумывался, каково это — быть съеденным.
— Нет, если бы Хранитель был нашим врагом, он бы убил нас всех до одного! — с торжеством провозгласил Габбла. — Посудите сами, к чему ему надрываться и выполнять всю тяжелую и грязную работу — включая уборку наших испражнений, — если бы он не любил нас?
В толпе послышались смешки. Слово «испражнения» считалось грубым.
Габбла тем временем держал паузу.
— Давайте перейдем к следующему вопросу, — важно промолвил он наконец. — Перед вами, молодежью, стоит важная задача — задача продолжения рода.
Снова приглушенное хихиканье. Кое-кого уже начали волновать вопросы пола, хотя дело редко заходило дальше подробного и тщательного исследования соответствующих органов у себя и друг у друга.
— Ладно, повеселились — и хватит! — резко бросил Габбла. — А теперь слушайте меня внимательно. Для того чтобы наш род — род норок — продолжался и продолжался, вы должны всегда оставаться в клетках. Ведь именно о внешнем мире ваши Дурные Мысли, разве не так? И все вы не раз думали об этом, уж я-то знаю… И не только в ночь полнолуния. Признайтесь: каждого из вас когда-нибудь да посещала мысль о том, что неплохо было бы сбежать из вольера и отправиться путешествовать.
Под взглядом Глашатая молодые норки опустили головы и принялись коситься друг на друга.
— Когда вы были маленькими, вы думали как дети, говорили как дети и поступали как дети, — сурово продолжал Габбла. — Но теперь настала пора подрасти. Внешний мир может казаться вам привлекательным, может искушать вас, но запомните, что я вам сейчас скажу: мир снаружи не для вас!
Голос Габблы стал хриплым, он внушал мистический ужас, к тому же Глашатай принялся ритмично постукивать по полу передней лапой.
— Каждый должен всегда помнить, что, как только кто-нибудь из вас ступит за порог вольера хоть одной лапой, на нас обрушится небо! Это священное знание было доверено первым норкам в незапамятные времена, и с тех пор никто из нас не посмел его нарушить, ибо кара будет ужасна. Небо упадет, и под обломками погибнут все норки мира. И тогда наш народ исчезнет навсегда!
Я не стану повторять это еще раз, — строго, с угрозой проговорил Габбла, переведя дух. — Отныне вы должны навсегда отринуть все Дурные Мысли. Что бы вам ни мерещилось, для вас нет другой жизни, кроме здешней. Так что случится, если хоть один из вас попытается сбежать?
— Небо, небо упадет! — недружно крикнули самые робкие, самые пугливые.
— Вот именно! — завопил Габбла во всю силу своих легких и снова топнул лапой. — Небо упадет из-за одно-го-единственного ослушника, который будет слишком цепляться за свои Дурные Мысли. Это он будет во всем виноват! Потому что если кто-то из вас попробует бежать, тогда случится — что?!.
— Небо упадет!!!
На этот раз Глашатаю отвечали уже все норки, включая Мегу и Мату.
— Верно, — слегка расслабившись, подвел итог Габбла. — Никогда, никогда не забывайте об этом!
После того как Габбла закончил и отпустил всех, Мега гордо прогуливался по игровой площадке вместе с Матой. Как и остальные, они молчали, стараясь переварить то, что им открылось.
— Ты обратил внимание, что, когда Габбла говорил о побеге, он сказал «ослушник», а не «ослушница*? — неожиданно спросила Мата.
— Нет, — ответил Мега, который и вправду не заметил.
— Как это характерно! — вздохнула Мата.— Так почему, как ты думаешь, он так выразился?
— Может быть, он просто забыл про самок?
— Забыл! — насмешливо воскликнула Мата. — Ничего он не забыл. Просто он такой же, как все мужчины, и ты тоже такой. Ты ведь считаешь, что единственное, на что годятся самки, это приносить каждый год по полдюжины щенков, — и все?
Мега огляделся и заметил, что кое-кто уже с любопытством косится в их сторону.
— Но Габбла не говорил, что небо упадет только на самцов, — защищался он. — Он сказал, что мы все умрем. Все — значит, и самки тоже.
— Верно, — согласилась Мата. — Тут ты прав. Но скажи, почему тогда все Старейшины — самцы?
Мега увидел, что в их сторону поворачивается все больше и больше любопытных глаз и ушей, и попытался отшутиться. Оттого, что она привлекала всеобщее внимание, настроение у него испортилось.
— Ты что, считаешь, что это очередной «мужской заговор»?
— Считаю ли я? — эхом отозвалась Мата и помрачнела. — Видать, даже мысль о том, что от нас, самок, может что-то зависеть, тебе не в привычку. Поверь, Мега, если бы всем здесь верховодили самки, многое, очень многое было бы по-другому.
Мега почти не слушал ее; он чувствовал, как вокруг них сгущается атмосфера всеобщей мрачной подозрительности, и готовился дать бой. Почему Мата говорит с ним об этом именно сейчас? Разве она не видит, как все на них уставились? Всего несколько минут назад он наслаждался чувством единения со своими сверстниками, но теперь привычное отчуждение снова вернулось, и все потому, что его ставят на одну доску с этой строптивой самочкой. Вместе с тем Мега не мог не
признать, что Дерзкая Мата была еще привлекательнее, чем Мата Спокойная. Ярко сверкающие глаза и решительное выражение мордочки делали ее особенно живой, в то время как остальные молодые норки напоминали собой просто тусклые тени, еле-еле ползущие по стене в лунную ночь.
Похоже, подумал Мега, ему пора научиться не поддаваться ее физическому обаянию. У него и без того достаточно пищи для размышлений.
— Жаль, что не самки заправляют делами в колонии. Тогда, по крайней мере, они научились бы держать рот на замке, — сердито бросил он и, повернувшись, потрусил в свою клетку.
Глава 4. ЖЕЛТАЯ ОПАСНОСТЬ
Лопух начинал всерьез опасаться, что их везению скоро придет конец. Только на днях Маргаритка вскользь упомянула о том, как удачно вышло, что их предыдущие походы к Филину не были омрачены появлением человека с его желтой собакой. Строго говоря, эти два существа вторгались в лес не так уж часто, и ворчать по этому поводу было бы, право, грешно. Все обитающие в Старом Лесу существа отдавали себе отчет в том, как им повезло, что в их лес приходит только этот, единственный человек, в то время как из других мест поступали страшные слухи о людях, которые отвоевывали себе все большее пространство. На своих бесконечных собраниях Сопричастные Попечители Леса довольно быстро пришли к заключению, что люди, по-видимому, мнят себя подлинным средоточием вселенной; с тех пор вопрос о человеческом эгоцентризме рассматривался на заседаниях десятка специальных подкомиссий, и множество резолюций, в которых осуждалось существующее положение вещей, было одобрено и принято подавляющим большинством голосов, но никто лапой о лапу не ударил, чтобы что-то изменить.
У Лопуха не было оснований сомневаться в способности Кашки отличить голос одной человеческой грохо-талки от другой. Чего ему не хватало по-настоящему — это взгляда сверху, который позволил бы охватить проблему целиком. «Кстати, — вспомнил Лопух, — где эти треклятые завирушки?»
Завирушки очень любили посещать собрания Сопричастных Попечителей, однако стоило ему только увидеть этих пичуг, как он начинал мечтать о том, как было бы хорошо, если бы они не были такими занудливыми, если бы в них было побольше огонька, живого птичьего задора. Разумеется, Лопух держал свои мысли при себе и никогда не высказывал их публично — это было бы политически ошибочно, а ему приходилось держать нос по ветру, чтобы неловким высказыванием не отпугнуть потенциальных союзников. И все же была у завирушек одна приводящая его в ярость черта, которую признавали за ними все: когда было надо, их никогда не оказывалось на месте. Как, например, сейчас.