Преступница

Человек, оставленный в беспамятстве, спал. Подведя к пустой кровати, врач подтолкнул, и Маша легла. Она лежала, съежившись, чувствуя холод, бегущий по ногам. "Тебе надо поспать. Там следы. Я схожу, уберу и вернусь". Сквозь тяжелый сон, в который она погрузилась, Маша слышала: он вернулся, и, подтянув стул, сел к изголовью Иудиного отца. Несколько раз, просыпаясь, она видела - он сидит, не шелохнувшись.

Машиным объяснениям Юлий поверил охотно. Версия о ладони, порезанной неприбранной ампулой, показалась правдоподобной. Они вышли из больницы, и, спустившись с крыльца, Маша поинтересовалась Виолеттиным прошлым. Насторожившись, Юлий ответил, что наверняка ничего не знает, но мачеха - из приезжих. Подумав, он назвал среднерусский городок. "Вот-вот", - Маша поджала губы, и Юлий засуетился. Торопясь, он заговорил о том, что отцу Виолетта предана, и вообще, семья получилась крепкой и здоровой. "Речь не об этом, - Маша сморщилась: это травоядное поняло ее по-своему, - я не из полиции нравов", - она произнесла надменно. "Не понимаю..." - Юлий поднял бровь.

"Мне кажется, - Маша заговорила мягче, подбирая слова, - все это - чистая выдумка. Возможно, врачи и пили, пригласили ее к столу, но дальше..." Тихим и ровным голосом Маша рассказала о мирной сцене, которую застала в ординаторской. Все, что случилось дальше, не касалось его семьи. "Но зачем?" - Юлий остановился. "Не знаю", - сворачивая разговор, Маша думала о своем. В этих мыслях приходила Валя, которую она, цепляясь за аналогию, хотела уличить во лжи.

"Вы пытаетесь убедить меня в том, что все приезжие лживы?" - Юлий совладал с растерянностью. "Бог с вами", - Маша отвечала надменно. "Для обличительных обобщений есть противоядие. Особенно хорошо им научились пользоваться евреи. Потому что сами - всегда приезжие, так сказать, в государственном смысле..." - Носком сапога он чертил на снегу знаки, похожие на иероглифы. "Отлично. Есть противоядие - советую им воспользоваться. Вы просили об услуге, я оказала. Надеюсь, ваш отец выздоровеет, и эту мысль - в государственном смысле - вы обсудите с ним".

Юлий почувствовал неловкость. В конце концов, сюда Маша приехала по его просьбе, а мнением, которое она высказала, можно было пренебречь. "Простите меня, - голос наполнился горячей благодарностью, - не знаю, что на меня нашло, наверное, волнение. Я очень волнуюсь за отца, а кроме того... - Он попытался объяснить, что радуется их встрече, но не решился. - Сейчас не время, но потом, может быть, позже... Вы позволите, я позвоню?" Чувствуя одну смертельную усталость, она кивнула.

Рука разболелась в автобусе. Подъезжая к дому, Маша кусала губы и думала о неприятных расспросах. Однако мать, встретившая ее в прихожей, на повязку не обратила внимания. Она выглядела встревоженной, и, прислушавшись к родительскому разговору, Маша поняла: Панька. Плохо стало с вечера, пришлось вызывать "неотложку", спросили о возрасте и, узнав, приехали минут через сорок, когда Панька уже хрипела. "Умерла?" - Маша спросила нетерпеливо, но мама махнула рукой и повернулась к отцу. Их разговор получался бессмысленным. Маша слушала, не веря своим ушам: отец обвинял маму в Панькиной смерти. Всплескивая руками, мама оправдывалась семьей и занятостью, и, не выдержав, Маша потребовала объяснений. "Вот, - мама обрадовалась, - если ты не понимаешь, пускай рассудит Маша, я расскажу".

Дело было так. Коротко осмотрев больную, врач вызвал соседей и сообщил, что у Паньки инсульт. Раньше называли ударом, короче, старушка при смерти. Будь у нее родные, лучше бы оставить дома, по крайней мере, до утра. Сам-то он задержаться не может, поскольку он - на дежурстве, ожидают другие больные. До утра доживет вряд ли, но если везти сейчас, помрет на носилках или в машине. Оставить одну - не имеет права, но если соседи согласятся до утра подежурить, может, и обойдется. Хотя инвалидом останется наверняка. Теперь, когда мама рассказала, Маша понимала яснее. Ночью отец предлагал оставить, пусть бы померла у себя в постели. "А если бы - инвалидом? Тогда что? Что потом?" - мама чуть не плакала. "Потом бы и думали", - отец перебил сурово и непреклонно.

Возразить было нечего. Мама замолчала. Робко она глядела на дочь, словно ждала от нее слова, способного оправдать. "Не-на-ви-жу", - Маша произнесла раздельно, и мамины глаза налились слезами. "Да как ты... как ты смеешь?" Отец сорвался в фальцет и, вскочив с места, замахнулся неловко. Руку, изрезанную скальпелем, дергало надсадно. "Сядь и прекрати сцену". Ненависть, рыкнувшая в ее голосе, вернула отца на место.

"Машенька, Машенька", - не понимая, мама заплакала жалобно, и Маша дернула плечом. "Не плачь. Ты все сделала правильно, кроме одного: эту суку надо было убить раньше. Просто не вызывать врача. Помнишь, - мама слушала потрясенно, - ты говорила, когда-то, в юности мечтала поступить в медицинский? Ты просто не знаешь, они не дают клятву Гиппократа. У них другая - советского врача. Эта клятва - самая хитрая, потому что тот, кто ее дал, может ничего не делать для Паньки, и никто на свете не посмеет его обвинить". "Мария! - отец возвысил голос. - Ты говоришь, как... нелюдь! - Маша усмехнулась. - Нет, ты послушай, есть же книги, прекрасные книги. Все они о человечности... Ты же читала. Вся русская литература..." Он замолчал. "Это - в другой жизни, где клятва Гиппократа, - она ответила и поднялась с места. - Ладно. Как я понимаю, наверняка ничего не известно. Сейчас, - Маша обращалась к матери, - надо полагать, ты отправишься в больницу, чтобы узнать про Паньку. Во-первых, желаю приятных вестей, а во-вторых, не забудь пригласить на поминки. Этого праздника я ни за что не пропущу".

Добравшись до постели, Маша легла и отвернулась в угол. Тихие голоса шуршали за дверью. "Оставь, оставь, она не знает, что говорит, она - добрая девочка", - мамин голос вставал на защиту. "Она - чудовище, неужели ты не видишь?" - отец отвечал сокрушенно.

Закрыв глаза, Маша думала о том, что объяснять нечего. Все свернулось мертвой петлей - некому разорвать. Мать, втайне мечтавшая о Панькиной смерти, потому что только так могла получить отдельную, Панька, смертельно ненавидевшая их семью, врач, погрузивший на носилки... Маша представила: вот Панька выжила и осталась инвалидом. Если в приют, комнату оставят за ней: под присмотром государства проживет лет сто. "Вот именно - в государственном смысле..." - что-то важное мелькало в голове, Маша силилась понять. Ненависть иссякла. Сквозь бинт, давивший руку, она дула, унимая боль. История, казавшаяся необъяснимой, становилась похожей на теорему, которую требовалось доказать.

Теорема строилась вокруг коммунальной квартиры: это условие было необходимым и достаточным. Отец, дослужившийся до главного инженера, не мог потребовать отдельной потому, что был евреем; мать, ненавидевшая соседку и втайне мечтавшая о Панькиной смерти; врач, давший свою клятву, но имевший право не остаться. Здесь - главное звено. Врач, связанный клятвой, поставил родителей перед выбором: жить Паньке или умереть. Теперь оставался один шаг, и, подув на ладонь, Маша решила: все, что делалось в этом государстве, было придумано так, чтобы все остались виноватыми. И мать, и отец - оба становились жертвами, и никакие ладони, изрезанные скальпелем, этого не могли одолеть. Черный паук, придумавший советскую клятву, действовал наверняка: получив квартиру ценой Панькиной смерти, мать всегда будет помнить о том, что виновата.

Боль, пронзавшая ладонь, поднималась по лучевой кости. Стиснув зубы, Маша поднялась и вышла в родительскую комнату. Они сидели у стола. Маша собрала силы и улыбнулась: "Простите меня, сегодня - трудная ночь. Почти не спала, но спать не хочется. Давайте так: я сама поеду в больницу и разузнаю про Паньку, поговорю с врачом. Может, еще жива..." Убеждая, она боялась, что мать откажется, но та встрепенулась и закивала.

План, сложившийся в голове, имел множество неизвестных. Если бы не рука, Маша соображала бы быстрее, но теперь она не решилась без подготовки. Отцовская записная книжка нашлась в портфеле, и, полистав, она набрала телефон тети Цили. Как на грех, откликнулся Ленька, и, сплетя что-то про Екатерину Абрамовну, Маша спросила номер. Брат усмехнулся, но продиктовал.