Преступница

Мельница молола во все жернова, однако жили голодновато, впрочем, как и остальные в округе. Дома разговаривали на идише, но лет семи мальчиков отправляли в начальную школу - хедер, в котором слушателям давались начатки еврейской премудрости, естественно, на иврите. Девочки в школу не ходили, почитывали книжки, какие - брат понятия не имел. Однако все они, и ученые, и неученые, одинаково хотели кушать, и, дотерпев до положенного возраста, дед приказывал бабке собирать очередного рекрута в дорогу, действуя по принципу: вот Бог, вот порог. Библейский рассказ грозил стать нескончаемым. Чего стоило подробное описание того, как все они являлись в Ленинград без денег, без профессии, без языка. "Слушай, а что если?.." Неожиданно она нашла сравнение: то, что из года в год делал дед, было похоже на операцию по спасению - одного за другим, как из горящего дома. "Что?" - брат переспросил.

"Ерунда! - Маша не стала делиться. - Я хочу спросить: и что же папа?" - "Да, - Ося продолжил, - в Ленинграде они подрастали и обзаводились семьями, действуя строго по гомеопатическому принципу - подобное с подобным. Подозреваю, что дело здесь не в русофобии: они приехали из местечек, так было принято. Все повторялось из поколения в поколение, как и в русских деревнях. Не то - твой отец. Этот еврейский мальчик предпочитал русских девушек. Собственно, предпочитал, сильно сказано. Перед войной, когда наступил просвет в учебных делах, у него появилась девушка Надя, но в блокаду она умерла. После войны дядя Миша работал как проклятый, стал заместителем главного инженера и довольно долго жил один, у сестры Сони, в углу. Другой угол занимала бабушка Фейга - после войны так и осталась в Ленинграде". - "Да, я знаю, привезла Сониных детей", - Маша отозвалась коротко, помня историю с отказом, приведшим к гибели деда.

Она поднялась с места и прошлась по комнате, потому что испугалась того, что брат заговорит о страшной дедовой смерти, но Иосиф и не думал. Кивнув, он продолжил: бабушка Фейга души не чаяла в одиноком и талантливом сыне, мечтая о том дне, когда тот приведет ей невестку-красавицу. "О том, что красавица должна быть еврейкой, речи не шло. Это подразумевалось по умолчанию, тем более что довоенная русская девушка, с которой твой папа довольно долго встречался, родственникам в качестве невесты представлена не была, из чего эти идиоты сделали вывод: дескать, Миша понимает, что да как". - "Смешно", - Маша сказала и дернула губой. "Да уж, обхохочешься", - на этот раз брат откликнулся тихо и грустно.

Поднявшись с места, он отправился в кухню. Маша встала и прошлась по комнате. Шкаф, задвинутый в угол, манил всеми закрытыми створками. Прислушиваясь к брату, напевавшему вполголоса, она приоткрыла осторожно. За левой створкой лежали стопка рубашек, выглаженное постельное белье и разноцветные полотенца. За правой висели куртки, плащ и костюмы - все, как один, мужские. Для верности Маша принюхалась - женщиной в шкафу не пахло. Закрыв, она вышла в кухню вслед за братом.

"После блокады моя мама заболела туберкулезом", - подсаживаясь к столу, Маша возвращалась к семейной истории. "Я помню, - Иосиф кивнул. - Она была красавицей". Глаза, глядевшие на Машу, стали грустными, как будто эта красота каким-то образом относилась и к его жизни. "Я был мальчишкой, но, поверишь, и потом не встречал женщины красивее. Знаешь, от всего этого иногда хочется сдохнуть". - Он сказал, и Маша обмерла. Голос был исполнен такой живой горечи, словно речь шла не о давней истории, которую они оба, смеясь, назвали библейской, а о чем-то нынешнем, происходившем на их глазах. Как-то виновато пожимая плечами, Иосиф говорил о том, что бабушка Фейга не признала невесту сына, хотя вела себя тихо, скандалов не устраивала, но сдавала день ото дня. Братья и сестры бились до последнего, но отец стоял насмерть, и после свадьбы, которую сыграли прилично, бабка уехала к себе в Мозырь и больше в Ленинград не приезжала. "Вот так-то. Дела давно минувших дней..." - он закончил неуверенно, и Маша поднялась. Теперь подоплека пересадочной истории становилась ясной: бабушка не признала родную внучку, дочь любимого сына.

"Ну и черт с ней!" - складывая в сумку учебные принадлежности, Маша думала о том, что ей нет никакого дела до этих местечковых приезжих, занимавших пустые ленинградские комнаты, но так и не ставших ленинградцами. Боясь расплакаться, она поднялась и вышла. Брат возился в кухне, убирая со стола.

В коридоре, уже взявшись за пальто, она прислушалась к звуку воды, струившейся из кухонного крана, и замерла. Неожиданная мысль остановила руку. "Вешалка, шкаф, ванная... Так". Полотенца, которые она считала, можно было убрать на ходу. Она вошла в ванную и защелкнула дверь. Плетеная корзина с грязным бельем стояла под раковиной: тот, кто заметал следы, мог и не позаботиться. Взявшись за крышку двумя пальцами, она приподняла осторожно. Он лежал на самом дне: нарядный женский джемпер, точно такой же, какой они купили для Вали - на галерее. В корзину его сунули комком. Черенки роз, вышитые золотыми нитями, надломились.

Даже теперь, получив ясное доказательство, Маша не подумала про Валю. Тихая сутулая девочка, приехавшая из провинции, которую однажды - не то в шутку, не то всерьез - она назвала пионеркой, не могла быть блондинкой брата. Джемпер дрогнул в руке. "Черт!" - она швырнула в корзину, не заботясь о том, чтобы закопать поглубже: пусть знает. Руки коченели от ярости, и, вымыв, она вытерла насухо и швырнула полотенце на край.

Брат сидел в кресле. Маша вошла и остановилась в дверях.

"Если хочешь знать, - ярость перехватывала горло, - твоя мама уже сто раз звонила моему отцу. Не догадываешься - зачем?" - "Отчего же, - Иосиф отвечал спокойно, - догадываюсь". - "Так вот, отец собирается с тобой побеседовать, думаю, возьмется отговаривать, чтобы все - как в вашей родной деревне. Как это ты сказал - подобное с подобным? Если я поняла правильно, весь сыр-бор из-за того, что твоя избранница - русская. Нет?" Брат молчал.

"Ты для этого приехала? - Глядя в сторону, он спрашивал холодно. - Тебе не кажется, что сейчас ты несешь собачий бред?" - "Бре-ед, - Маша протянула, - начнется тогда, когда у вас появятся дети. Черт бы побрал все эти ваши женитьбы по любви!" Глаза Иосифа вернулись: "При чем здесь?.." - "При том, что дело не в вашей деревне. В нашей стране, ты понимаешь, в нашей стране такие, как я, - незаконнорожденные. Здесь нельзя быть полукровкой".

"Что ты? Разве я когда-нибудь?.." - Иосиф начал растерянно. "Она - блондинка?" - не обращая внимания на его растерянность, Маша осведомилась. "Сядь, - брат указал на кресло, - надо поговорить". Маша села напротив. Ярость уходила. Вместо нее подступала усталость, словно яростных сил хватило ровно настолько, чтобы выкрикнуть слова, которые брат, связавшийся с русской женщиной, назвал собачьим бредом.

"Послушай, я все понимаю... Но ты... Тебе не кажется, ты заигралась? В нашей стране... В вашей деревне... Так недолго и спятить. - Иосиф отвел глаза. - Что это все? Детский сад какой-то. Ты молодая, радуйся жизни. Вот, бери пример с меня", - брат улыбнулся виновато. "Да уж, - Маша поджала губы, - ты-то радуешься на всю катушку. Только вот мама твоя..."

"То, чего добивается моя мама... - Иосиф махнул рукой. - Маму я очень люблю, но следовать ее представлениям о жизни... Честно говоря, я и сам не знаю, как вышло, как-то само собой... Тебе я хотел сказать давно. Валечка говорила, ты ничего не знаешь, но, в конце концов, рано или поздно..." - Он замолчал. "Валечка? - Маша переспросила, все еще не понимая. - Твою блондинку зовут Валечка?" - "Перестань. Она не блондинка. Валя. Твоя институтская подруга". Глаза, остановившиеся на брате, глядели, не смаргивая. Джемпер, сунутый в грязное, становился свидетельством из свидетельств: собственными руками она ощупывала его на галерее, прежде чем купить.

Сведя руки на солнечном сплетении, Маша согнулась в три погибели. Яростный хохот вышибал слезы из глаз. Отсмеявшись, она вытерла насухо: "Если бы не ты, кто-то другой... я бы не поверила. Сказала бы - сплетни. Послушай, ты что, собираешься на ней жениться?" - "Она любит меня, по-настоящему, этого - не вычеркнешь. Что касается мамы, я думаю, она-то как раз примет: ей всегда хотелось скромную невестку". - "И где эта скромница сейчас?" - Маша оглянулась, как будто теперь, после признания, Валя могла выступить из-за шкафа, за которым таилась от Машиных глаз. "В кино. Ушла, не хотела встречаться, пока я... пока мы с тобой..." - "Вот и славно, - Маша поднялась непреклонно, - значит, пора идти, а то как бы сеанс не кончился. Раньше времени". Брат не удерживал. Пряча глаза, он помог надеть пальто и распахнул дверь. Маша вышла и нажала кнопку лифта. Шорох на другом этаже заставил насторожиться: кто-то ходил по верхней площадке, ступая мягко и осторожно. "Ишь, знает кошка!" - Она вошла в лифт, так и не подняв головы.