Преступница

Низкая дверь кафедры финансов ничем не отличалась от других. Множество раз пробегая мимо, Маша не обращала на нее внимания. Теперь, приблизившись и оглядевшись, словно опасаясь чьих-то нескромных глаз, она открыла и вошла в первую комнату. Комната была продолговатой, выгороженной из банковского зала, огромного, в три окна. В углу, притиснутые друг к другу, стояли два секретарских стола. Стены скрывались за массивными стеллажами, уставленными толстыми книгами, похожими на гроссбухи.

Потоптавшись у боковой двери, Маша вошла в преподавательскую, плотно заставленную письменными столами. Пожилая женщина сидела в углу. Она взглянула на Машу, но, не опознав в ней своей студентки, потеряла интерес. Тихонько Маша спросила Успенского. Поправив пуховый платок, укрывавший горло, женщина махнула рукой: стеклянная стенка, резавшая комнату поперек, отделяла кабинет заведующего. Из другого, противоположного угла, отгороженного от общей комнаты массивным шкафом, доносились голоса. Оглядевшись, Маша подумала: изрезанная кафедра похожа на комнату в общежитии. Вспомнив, она поморщилась.

За мутным стеклом темнел силуэт. Маша постучала в стекло костяшками пальцев и услышала приглашающий голос. За столом сидел человек лет пятидесяти: отложив ручку, он поднял глаза. Лицо, обращенное к Маше, удивляло недостатком симметрии. Не то чтобы оно было уродливым, но тяжелый нос казался слегка свернутым на сторону, как будто одна щека, вступив с другой в поединок, перетянула его на себя. Побежденная не осталась в долгу, немного поддернув левый глаз. Успенский поднялся с места, оскалив зубы в улыбке, и эта улыбка мгновенно уравновесила асимметричные черты: вспыхнув, они встали на место, словно восхищенные щеки-соперницы забыли вражду. Живость лица посрамила их обеих.

Невольно улыбнувшись в ответ, Маша назвалась, но он махнул рукой: "Узнал, узнал". Она едва успела сесть, как в кабинет вошла женщина лет тридцати. Вошедшая была перетянута в талии широким кожаным ремнем. Бросив на Машу недобрый взгляд, женщина развернулась и вышла, не проронив ни слова. Короткая темная волна пробежала по лицу Успенского, сгоняя улыбку, и щеки, забыв восхищение, мгновенно взяли свое. Маша села и одернула юбку по-школьному.

Профессор ходил взад-вперед, и, прислушиваясь к словам, Маша подмечала в нем волчье: ноги, кривизну которых не скрывал строгий костюм, ступали мягко и упруго, по-звериному. Волчьей была и быстрая усмешка, время от времени трогавшая черты. Он говорил о том, что Машина речь, произнесенная публично, показалась ему умной и искренней, но что особенно важно - здесь он остановился и склонил голову набок - она могла быть составлена человеком, понимающим толк в учебе. "У меня создалось впечатление, что именно вы - человек, которого я ищу. - Успенский остановился и сел за письменный стол. - В общем, я пригласил вас для того, чтобы поделиться планами, которые возникли у меня на ваш счет".

То глядя на Машу, то словно бы уходя в себя, он заговорил о том, что собирается создать студенческое научное общество, подлинное, не для галочки. Это общество будет готовить научно-преподавательские кадры, которых не хватает катастрофически. "Так уж сложилось, о причинах говорить не будем, может быть, когда-нибудь позже, но кафедра финансов - за редким исключением - не отвечает научным требованиям". - Успенский замолчал, и Маша вдруг подумала, что, в первую очередь, он имеет в виду декана. "Короче говоря, - профессор продолжил: - я предлагаю вам заниматься моим предметом по индивидуальной программе, чтобы года через два - к третьему курсу - возглавить это научное общество, став его председателем. Должен предупредить, человек я крайне несдержанный, но преподаватель хороший, взявшись, всегда довожу дело до победы". Он скривился в мягкой волчьей усмешке.

Чувство, похожее на злобу, ударило в Машино сердце. Под пристальным, проникающим взглядом она думала о том, что, согласившись, сумеет отомстить университетским - рано или поздно. Ленинград - город маленький, она вспомнила слова брата, который не раз говорил, что в научном мире дорожек не так уж много: время от времени выводят на перекресток.

"Студенческим обществом дело не ограничится, - Успенский вмешался в мысли, - дальше аспирантура, защита, преподавательская карьера - соглашайтесь, дело стоящее". - "Я хочу задать один вопрос. - Мстительное чувство застило разум. Окажись она в кабинете декана, Маша не раскрыла бы рта, но этот человек, сидевший за стеклянной переборкой, был зверем иной породы. Он был странным и непонятным, от него исходила опасность, которую Маша чувствовала, но эта опасность имела другой запах. - Один вопрос, если вы мне позволите". - "Пожалуйста", - он склонил голову. "Вы сказали, что я - человек, которого вы ищете. Я поняла так, что в первый раз вы увидели меня на той церемонии. Послушали и решили. Скажите, прежде чем принять решение, вы согласовывали с отделом кадров?" Волчьи глаза вскинулись и сощурились. В них полыхнуло злое веселье, но мгновенно погасло: кто-то, стоявший наготове, плеснул на угли ледяной водой. Профессорское лицо изменилось - сквозь черты заведующего кафедрой проступил другой. Этот был лишен почтенного возраста, потому что холод, плеснувший из глаз, по-молодому заострил черты. "Неужто, - он вывел странным, протяжным говорком, - я похож на человека, который бегает шептаться с этими суками?"

Маша вздрогнула. Грубое слово шипело углем. Он ответил, не задумываясь, но этот ответ был таким, какого просто не могло быть. Маша подняла взгляд и, глядя в глаза волка, ставшего человеком, ответила ясно и твердо: "Я согласна. Я буду заниматься по вашему плану и стану председателем". Профессор Успенский пошарил в ящике стола и, вынув книгу, протянул Маше: "Прочтите этот учебник внимательно, и через неделю, когда вы придете ко мне, я спрошу вас о том, что вы поняли. Вряд ли вы разберетесь во всем, но я хочу знать, что в этом опусе вам покажется правильным, и что - глупостью, на ваш неискушенный взгляд".

Выйдя из кабинета, Маша задержалась в преподавательской, чтобы уложить книгу в портфель. Из дальнего закутка, отгороженного шкафом, вышла давешняя женщина, перетянутая в талии, и, не взглянув на Машу, проследовала за загородку. Маша прислушалась: они говорили тихими, злыми голосами. Ответы Успенского был невнятными. Не дослушав, женщина бросила: "Снова ты - за свое!", и, испугавшись, что застанут, Маша двинулась к выходу скорыми шагами.

За учебник она взялась тем же вечером. Страницу за страницей Маша читала "Финансы СССР". Как и предполагал Успенский, смысл многих параграфов оставался смутным. Иногда, вчитавшись, Маша думала, что угадывает суть, но каждый раз авторы словно бы пугались сказанного и спешили привести оправдания, подстилая соломку. Cоломкой ложились пространные цитаты, почерпнутые из работ основоположников. Однако, если Мария Ильинична Сухих, приводя слова Маркса, переживала радость и вдохновение, эти цедили сквозь зубы. Трудами непримиримой Сухих Маша знала экономическую теорию Маркса, которая представлялась ей логичной и полной. Маркс учитывал достижения своих предшественников, однако мысль его, основанная на собственных наблюдениях, развивалась самостоятельно, ткалась изнутри, как паутина. Авторы ткать не умели: они лепили свою теорию, как ласточки, собирая по клочкам: складывали картинку. Главное заключалось в том, что контуры этой картинки были известны им заранее: фрагменты, ускользавшие от взгляда, заменялись подходящей цитатой, которая не могла заслонить пустоты.

К исходу недели Маша проштудировала учебник от корки до корки и укрепилась в своем мнении. Робея предстать перед профессором, она решила обсудить с братом. Полистав, Иосиф сморщился. Кажется, она выбрала неподходящее время, потому что, слушая Машины рассуждения, он поглядывал на телефон. Выслушав, Иосиф заговорил о том, что не понимает задачи - обсудить и высказать мнение о том, чего нет в природе. "Такой науки нет. - Захлопнув корешки, он громогласно прочел название. - Сколько я могу судить, есть принятая практика движения денежных потоков. В рамках социалистической экономики ее можно более или менее точно описать. Однако состав и смысл потоков... Какая уж тут наука! Взять хоть наши космические дела - все, что требуется для завершения проекта, государство выделяет немедленно. Излишки списывают на гражданскую продукцию, то есть, в конечном счете, на граждан. Это - аксиома. Остальное - дело техники. При таком подходе прибавочная стоимость, выведенная Марксом, - чистая фикция: есть несколько важных отраслей, остальное - блажь. Боже упаси, я, конечно, не финансист, но думаю, что государственный бюджет строится исходя из произвольно выбранных приоритетов: важным отраслям - все, остальным - объедки. Вот тебе и вся теория финансов". Он покосился на молчащий телефон и взглянул на часы.