Сидим, курим…

— Ты только не давай своей Маринке пить, когда она проснется, — спокойным, почти приветливым голосом предупредил он. — Знаю я вас, возьмете вина или текилы, что еще хуже. А человек снотворное принимал.

Вдруг вспомнилось стихотворение Ахматовой, над которым любят всплакнуть сентиментальные старшеклассницы:

— Не волнуйся, не разрешу, — с готовностью откликнулась я. — Я тебе позвоню, когда она проснется. Хорошо?

Он посмотрел на меня так, что необходимость в словах отпала. Пробормотав оставшееся безответным «Ну пока», я захлопнула за ним дверь.

Маринка проснулась, когда за окном уже затеплились фонари, а небо сменило прозрачный пастельный шелк на тяжелый темный бархат.

Тупо посмотрела на меня. Осознала, что случившееся — не дурной сон. Всплакнула.

Обняла меня. Повздыхали вместе — happy end все-таки, пусть и состоявшийся такой ценой. Марина провела ладонью по своим коротко остриженным волосам, задумчиво ощупала синяк на лице.

— Ну и на кого я сейчас похожа?

— Ты и правда хочешь знать? — усмехнулась я. — Наверное, на алкоголика, который живет на привокзальной лужайке.

Она вяло посмеялась — и это был хороший знак. Я знала, что Маринка не из тех, кто безвольно позволит лужице депрессии разрастись в смертоносное болото. Она справится.

Нехотя она побрела в ванную. Услышав ее слабый вскрик, я поняла, что она наткнулась на собственное зеркальное отражение. Всплакнула еще раз.

Я сварила кофе и сделала горячие бутерброды с сыром.

— А может, Ленке позвоним? — предложила я.

— Не знаю, — с сомнением покачала вихрастой головой Марина, — ты же знаешь, какая наша Ленка бестактная. Будет на меня таращиться.

И тут меня осенило: да она же не знает ничего!

Великий Ленкин секрет, заглянув по случаю в гости, так и прописался незаметно в моей квартире и никуда за ее пределы не выходил. Не потому, что я нема и деликатна, как кладбищенская земля. Просто как-то из головы вылетело.

— Мариша… Лена с ним рассталась! Ты понимаешь? Ушла от Пупсика. Насовсем.

Марина замерла, не донеся до рта чашку с дымящимся кофе. И на секунду собственное горе, сквозняком холодящее оголенный череп, отступило на второй план.

— Ты шутишь?

— Нет! Маринка, как же я забыла тебе сказать! Ленка тут приходила ко мне. Совсем никакая, в слезах. Говорила, что больше так не может, что не любит его, что ей надоели все эти, как она выразилась, версаче-хреначе.

— А ты?

— Поддержала, — улыбнулась я, — что же еще. Я давно ждала, когда это случится. Чуть было не перестала в это верить.

— А я перестала, — призналась Марина, ставя так и не пригубленную чашку на стол, — и даже смирилась. В какой-то момент решила, что все она сделала правильно.

— В смысле?

— Ну, с Пупсиком, — нехотя призналась она, — конечно, он противный и сексуальности в нем, как в шаре для боулинга. Но он ведь квартиру обещал ей подарить и образование купить. Брильянтов одних на двадцать тысяч долларов на нее повесил. А где бы была Ленка без этого всего?

— Ну ты даешь! Надеюсь, это временное помрачение рассудка. Он противный. И все. Это точка. Так что, зовем Ленку?

Сквозь трагически сложенные брови, опущенные уголки губ и заплаканные глаза с лаконичным «Эх!» проступила та Маринка, которую я знала.

— Ну что с вами поделаешь? Конечно, зовем!

Кто-то начинает новую жизнь с понедельника (мой прогноз — такая идиллия длится максимум до среды), кто-то — с первого января (банально до оскомины). Ну а кто-то — мы, например, — с катастрофы. Беда, помноженная натрое, сблизила нас, сплела наши нервные окончания, словно благодаря причудливой шутке природы мы стали психологическими сиамскими близнецами. Одна из нас едва не погибла и лишилась роскошных волос. Другая предпочла ничего не обещающий арбатский ветер и покрытое мраком будущее определенности, скучной, как подогретый кефир. Третья потеряла мужчину, который мог бы… Кем мог бы стать для меня Данила Донецкий, я точно не знала, однако его бесповоротное отбытие оставило вяжущий привкус горечи. Я старалась гнать эту мысль прочь, но все же ничего не могла с этим поделать — как будто внутри меня медленно надували шарик, который вот-вот лопнет, заполнив все мое существо вырвавшимся на волю вакуумом.

Len'a (crazy) весело выставляла бутылки на стол. Текила — золотая и серебряная, португальское молодое вино, приторный «Бейлис», веселящий яблочный сидр, французский дорогущий брют. Закуска соответствовала этой питейной роскоши: интеллигентная стограммовая баночка черной икры, крабовое мясо, испанский вяленый хамон, развесные оливки, свежий хлеб из пекарни на Садовом, черный шоколад с орешками… Мы с Мариной изумленно смотрели на эти приготовления.

— Я продала подвеску, — лаконично объяснила Лена, — к тому же на прощание немного опустошила Пупсиково портмоне.

— Да ты что? — ахнула Маринка. — А если заметит? Он и так, наверное, в трауре!

— Он в командировке и еще ничего не знает. А деньги не заметит точно — он никогда их не считает. Я всегда спокойно выгребала у него из карманов — то пятьсот долларов, то тысячу.

— А Лола с Анфисой не настучат?

— Шутишь? — расхохоталась Ленка. — Да они же рады, как дети, которых запустили в мороженый ларек! Сами готовы мне заплатить, только бы я больше не появлялась. Ведь теперь Пупсик женится на ком-нибудь из них. Если, конечно, вообще женится. Что ж, девочки, с возвращением! Мы снова вместе, и теперь уже ничего не сможет нам помешать! Предлагаю выпить за нашу новую жизнь!

Медленно втягивая в легкие ментоловый дым, я брела по ночному пустынному Арбату. Освежающая морось атаковала меня бесплатным душем Шарко. Приветливо теплились окна круглосуточных ресторанчиков. Редкие прохожие посматривали на меня с любопытством — для человека, гуляющего под дождем, у меня был слишком расслабленный и умиротворенный вид.

Как муравей, спешащий вперед по ленте Мебиуса, я снова оказалась в позиции низкого старта. Как ни странно, это радовало. Где-то в районе солнечного сплетения возбужденно вибрировало ощущение приближающейся новизны. Так бывает утром первого января, когда, кутаясь в прокуренный плед, выходишь на балкон и видишь, что снег не тронут ничьими следами, проталины асфальта усыпаны разноцветной перхотью промокшего конфетти и занимающийся день обещает, что отныне все будет по-другому. Эта обманная новизна заставляет тебя бросить пить и курить (ровно до следующего вечера), стать добрее (через неделю ты поймешь, что твоя патологическая отзывчивость незаметно трансформировалась в слабость, и станешь такой, какой была всегда), следить за своей внешностью (энтузиазм иссякнет после первого же визита к косметологу), следить за диетой (до тех пор, пока нагрянувшая в гости подруга не притащит коробку бельгийских конфет).

— Куда спешишь, красавица?

Я не сразу поняла, что незнакомый голос обращается ко мне. Повертела головой и вдруг увидела странную фигуру, словно отделившуюся от мокрого фонаря. Белая ночная рубашка. Намокшие седые волосы прилипли к смуглым щекам. Босые ноги со скрюченными артритом пальцами. Внимательные глаза.

Сердце, сделав медленный двойной кульбит, устремилось куда-то вниз. Это была баба Зина.

— Баб Зин, — мой голос дрожал, — не надо, а? Я же своя, арбатская.

— Значит, ты знаешь, кто я, — обрадовалась старушка. — Я могу предсказать твою судьбу. Хочешь, на Таро погадаю?

— А просто промолчать вы никак не можете? — с надеждой поинтересовалась я. — Верю, что вам все известно, но я ничего не хочу знать.

— Не могу, — сокрушенно покачала седой головой она, — если не скажу, не усну потом. А я старая, мне спать надо.