Страница 28 из 56
Вода: 29,908 мл
Углерод: 8,307 г
Дополнительные вещества: известь, фосфор, сера, железо и т. д. (стандартные следы металлов и минералов).
Смерть, при участии Агента-стажера
Смерть в результате падения с большой высоты. Без особенностей.
См. файлы: Падение (и т. д.), Самоубийство, Жизненное Досье.
сохранение печать копирование следующая предыдущая поиск выход
Мне понадобилось мгновение, чтобы соотнести эти данные с женщиной-самоубийцей, но осознание этого меня отнюдь не утешило. Оно лишь усилило тошноту, уже давно подступившую к горлу, и чем дальше я ходил по разным меню, тем отчетливей чувствовал себя существом с другой планеты.
В самые черные моменты депрессии, наступившей после моего надлома, мир представлялся в виде огромной картотеки. Он выглядел как невероятно большая комната, заполненная гигантскими серыми шкафами, в каждом из которых – миллиарды выдвижных ящиков, в каждом ящике – неисчислимое множество папок, в каждой папке – громадное количество документов. Сеть перекрестных ссылок казалась настолько запутанной, что никому не под силу понять, как хотя бы один ее элемент взаимодействует с другим. Как это возможно? Ведь там содержалась информация начиная с микрочастиц и заканчивая целой вселенной.
И пусть кто-то утверждает, что находится вне системы, он все равно в нее встроен. Некоторые управляют системой и отвечают за обозначения, классификацию и контроль; остальные же – не более чем набор статистических данных, груда бесполезных документов, запихнутая в шкафчик из костей и кожи.
Кажется, я сошел с ума.
Как только я услышал, что внизу открыли дверь на лестницу, в моем мозгу заработал таймер. Я быстро выключил компьютер, поднялся и задвинул кресло. Кресло задело стопку папок с документами, и та развалилась. Часть упала на ковер, часть подлетела к огню. Я запаниковал и стал впопыхах собирать документы, пытаясь восстановить прежний вид стопки. Я не знал, что где раньше лежало, но меня не беспокоило, что я могу положить бумаги не в те папки.
С лестницы доносился гулкий стук шагов.
Одна из папок задымилась. Я должен был срочно решать, положить ли ее в стопку и впоследствии отвечать за это, или уничтожить. Я бросил папку на угли и помешал кочергой, чтобы она загорелась. Не знаю, что было внутри – мой контракт, чье-то Жизненное Досье или список покупок Шефа – но дело сделано, и отступать некуда. Уничтожение информации принесло мне огромное и странное облегчение.
Шаги остановились на верхней площадке лестницы.
Оставшиеся документы я нагромоздил поверх стопки, оставив у себя только Досье. Когда дверь отворилась, я небрежно его просматривал.
– Привет, – произнес Смерть, оглядывая стол, стопку и пылающий в камине огонь – А где Шеф?
– Не знаю.
– Ты закончил?
Я кивнул.
– Но ничего полезного.
– Все равно рассказывай, – произнес он без малейшего интереса.
Крекеры
Эми передала мне видеозапись (но не оборудование) недели через две после того, как я побывал у нее дома. К этому времени мне удалось собрать и задокументировать достаточно улик против Ральфа, чтобы дело можно было считать законченным. Возможно, он засек меня пару раз. Однажды я заметил, что, заворачивая за угол, он мимоходом оглянулся, а на минувшей неделе он слишком часто посматривал в зеркало заднего вида. И все-таки не прошло и месяца, как я сделал немало видеозаписей и фотоснимков, на которых он сутенерствовал, шантажировал, был с любовницей, недружелюбно кого-то принуждал. А также – небольшой эпизод пытки на складе. Немного, но вполне достаточно.
А эта кассета меня особенно интересовала. Желание ее посмотреть одновременно пугало и будоражило, но так или иначе устоять перед ним было невозможно. С пленкой частично вернулось чувство контроля, которое я потерял во время своего срыва. К тому же я хотел понять, изменилась ли Эми за эти семь лет, или ее вкусы остались прежними, достигла ли она эмоций такого накала, как ей хотелось. Вопросов у меня было много.
Ответы на них она прислала в плотном коричневом пакете – в первозданном, неотредактированном, нетронутом виде.
Белый шум и расплывчатое бело-розовое изображение, затем ее руки, удаляющиеся от объектива. Лицо у нее бледное, выражение безучастное. Лишь в широко раскрытых темных глазах застыл страх. Она полностью одета.
– Хуй ли ты, блядь, копаешься?
Она оборачивается и медленно идет к кровати.
– Ложись давай, корова сонная. Кровать с пологом на четырех столбиках.
Полог снизу отдернут. Этот красный полог напоминает мне губы. Она забирается на кровать, словно проникает в собственное влагалище, ложится на спину, головой поворачиваясь в сторону камеры.
– Ну что, порезвимся, лапуля? Я готов. На все.
Несколько минут она лежит неподвижно, даже не поднимая голову, чтобы посмотреть, чем занят Ральф. Но я все вижу. Передо мной приземистый мускулистый мужик, обнаженный по пояс, с густо поросшей черными завитками грудью. Лицо нельзя назвать непривлекательным, но его портят длинный шрам и кривой нос. Голос у него грубый. Я смотрю, как он любуется собой в зеркале, приглаживает волосы, почесывает грудь. Затем достает из кармана четыре куска веревки и бросает их на кровать.
Эми еле заметно вздрагивает.
– В угол, живо. Блядь, ленту хренову забыл.
– Не надо, – говорит она, но он выходит из спальни. Фраза повисает в воздухе, она словно боится, что вернет его назад, сказав хоть слово.
Но он все-таки возвращается, присаживается на кровать и гладит ее по лицу. Затем достает из-за спины моток белой изоленты и ухмыляется. То ли непроизвольно, то ли на камеру она произносит:
– Не надо. Я не хочу, не надо…
Он молча берет веревки, привязывает руки и ноги Эми к четырем подпоркам, после чего трижды обматывает ей голову изолентой, заклеивая рот. На каждом витке он бережно придерживает ее под затылок. Закончив приготовления, он берет лицо Эми в ладони:
– Я, блядь, что захочу, то и буду делать. Она стонет, когда он удаляется, потом затихает и лежит неподвижно.
Проходит пять минут. Ничего не происходит. Еще пять. Она продолжает неподвижно лежать. Спустя четверть часа она поворачивает голову – так слабо, что на пленке это едва видно.
– Лежи тихо, блядь. Если я захочу, блядь, чтобы ты на меня пялилась, я скажу.
Проходит еще минута, затем он возвращается и присаживается у головы Эми. Начинает ее целовать через ленту в губы, короткими, колющими движениями, как птица, клюющая зерно. То же самое он проделывает на запястьях и лодыжках, где веревка завязана наиболее туго. К ее рукам и ногам приливает кровь, словно через поцелуи он заражает ее некой болезнью. Она слегка морщится, он это замечает и останавливается.
– Сучка драная.
Проходит еще минут пятнадцать, может, больше. Иногда он к ней подходит, но не касается. Иногда кладет руку на ее лицо, грудь, ноги. И когда она отвечает малейшим звуком или едва заметным движением, он принимает это за проявление желания. «Уже хочешь, да? Еще бы». Когда же она никак не реагирует, он обзывает ее «фригидной блядью» и допытывается: «Кто еще тебя ебет?» или «Тебе меня, что ли, мало? А другого не будет, пока есть я» – и с силой давит на ее лицо, грудь или ноги до тех пор, пока она не начинает стонать от боли. После чего он сразу же прекращает и гладит ее по волосам, повторяя с механически-неестественной интонацией: «Прости, лапуля, прости, я не хотел». Затем выбегает из комнаты, опустив плечи и понурив голову, словно провинившийся ребенок. Пока его нет, она отчаянно извивается в путах.