Страница 47 из 151
Первые месяцы после операции «Весталка» я часто подумывала о том, чтобы уйти. Мне казалось, это единственный выход, единственный способ снова ощутить себя собой: взять паспорт, смену белья, нацарапать записку — «Дорогие мои, я уезжаю. С любовью, Кэсси» — и, сев на первый попавшийся рейс, куда-нибудь улететь. Избавиться от всего, что превратило меня в кого-то другого, незнакомого, чуждого мне самой человека. Где-то там — не знаю, в какой именно миг, — жизнь моя просочилась между пальцами и рассыпалась на кусочки. Все, что у меня было — работа, друзья, квартира, одежда, отражение в зеркале, — воспринималось как не свое, а как принадлежавшее кому-то еще, некоей трезвомыслящей, практичной, решительной особе, которой мне никогда уже не быть. Я была ходячей развалиной с темными метками чужих пальцев, напичканной осколками кошмара, и потому мне там не место. Я брела по своей утраченной жизни точно призрак, стараясь не дотронуться до чего-нибудь окровавленными руками, и мечтала учиться ходить под парусом в каком-нибудь теплом уголке мира, на Бермудах или Багамах, и рассказывать людям милую ложь о собственном прошлом.
Не знаю, почему я осталась. Наверное, Сэм назвал бы это мужеством — он во всем видит лучшее, — а Роб чистым упрямством, но я не обольщалась на сей счет. Нельзя ставить себе в заслугу то, что сделал, загнанный в угол. Ни мужеством, ни упрямством там и не пахло — чистый инстинкт. Я всего лишь выбрала то, что лучше всего знала, и осталась лишь потому, что бегство представлялось слишком сложным, слишком неопределенным предприятием. Я знала лишь, как отступить, найти верную опору, а потом упереться в нее пятками и попытаться начать все заново.
Лекси убежала. Когда изгнание настигло ее вдруг, она не стала драться, как сделала я, но протянула руки и приняла неизбежное, проглотила и сделала своим. Ей достало здравого смысла и крепости духа отпустить прежнее, сломанное «я», уйти и начать все заново, с чистого листа, как начинают новую жизнь с понедельника.
А потом, после всего этого, кто-то подобрался к ней и отнял с таким трудом завоеванную жизнь — легко и небрежно, походя, как срывают цветок у дороги. Меня вдруг захлестнула злость — только злилась я не на нее, а — впервые! — за нее.
— Чего бы ты ни хотела, — тихо сказала я в темноту дома, — я здесь. Я с тобой.
Воздух осторожно, мягче мягкого вздоха шевельнулся — тайно, скрытно, довольно.
Темные клочья большого облака накрыли луну, но я настолько хорошо знала местность, что обошлась без фонарика и сразу, не шаря, нащупала задвижку на задней калитке. Когда работаешь под прикрытием, время ощущается иначе — я даже забыла, что живу здесь лишь полтора дня.
Дом предстал темным на темном, и лишь ломаная линия звезд обозначала грань между крышей и небом. Он как будто расползся, утратил четкие очертания и приготовился раствориться в ночи, если кто-то подойдет ближе. Освещенные окна, теплые, золотистые, казались какими-то крохотными нереальными картинками. В кухне висели до блеска надраенные сковородки, Дэниел с Эбби устроились на диване, склонившись над огромной старинной книгой.
Потом облако соскользнуло с луны и я увидела Рафа. Он сидел на краю внутреннего дворика: одной рукой обнимал колени, в другой держал высокий стакан. В крови загудел адреналин. Проследить за мной в темноте и остаться незамеченным он не мог, да я и не сделала ничего особенного, и все же мне стало не по себе. Может быть, потому что сидел Раф на краю газона, всматриваясь в темноту, готовый вскочить — ждал меня.
Я остановилась под высоким деревом у калитки и некоторое время наблюдала за ним. То, что уже давно шевелилось где-то в глубине подсознания, обрело форму и всплыло на поверхность. Замечание насчет примы, язвительная нотка, то, как он раздраженно закатил глаза. Если вспомнить, Раф ведь почти не разговаривал со мной после моего возвращения — только попросил передать соус да пожелал спокойной ночи. В разговоре он ни разу непосредственно ко мне не обратился. И накануне только он один не дотронулся до меня, не погладил, не похлопал — лишь взял мой чемодан и внес в дом. Вел он себя мягко, сдержанно, не позволяя ничего лишнего, но было ясно — у него на меня зуб.
Я выступила из-под дерева, и Раф сразу поднял руку — освещенное окно тотчас бросило мне навстречу длинные спутанные тени, — но остался на месте, наблюдая за мной. Я подошла и села рядом.
Самое простое — идти напрямик.
— Ты на меня дуешься?
Он фыркнул и отвернулся.
— «Ты на меня дуешься»? — передразнил он. — Господи, Лекси, ты же не ребенок.
— Ладно. Ты на меня сердишься?
Он вытянул ноги и уперся взглядом в мыски кроссовок.
— Ты хоть раз подумала, каково нам было все это время?
Я на секунду задумалась. Прозвучало так, будто Лекси, получив удар ножом в грудь, подложила всем четверым свинью. Лично мне такой взгляд на происшедшее представлялся либо крайне странным, либо крайне подозрительным. Имея дело с этой компанией, определить разницу было нелегко.
— Знаешь, мне и самой было не очень-то весело.
Он рассмеялся.
— Не думала, верно?
Я посмотрела на него в упор.
— И поэтому ты надулся? Из-за того, что меня ранили? Или из-за того, что я не поинтересовалась, как вы себя чувствовали? — Он косо взглянул на меня. — Да перестань, Раф. Я ведь не сама напросилась. Неужели так трудно понять?
Раф резко поднес к губам стакан, отпил — судя по запаху, джин с тоником.
— Ладно, проехали. Пойдем.
— Раф. — Притворяться обиженной не очень-то и пришлось — меня и в самом деле задела ледяная нотка в его голосе. — Не надо.
Он не отреагировал. Я положила ладонь на его руку и неожиданно для себя ощутила под пальцами крепкие мышцы, а еще — исходящее от Рафа тепло, почти жар. Губы сложились в длинную жесткую складку, он не шевельнулся.
— Расскажи, каково вам пришлось, — попросила я. — Пожалуйста. Мне нужно знать. Правда. Я просто не знала, как спросить.
Раф убрал руку.
— Ладно. Раз хочешь… Так вот, это был кошмар. Вспомнишь — вздрогнешь. Я ответил на твой вопрос?
Я ждала. Через секунду он продолжил.
— Мы все были как побитые. Кроме Дэниела. Такие слабости ниже его достоинства. Поэтому он просто спрятался в свою книжку и лишь иногда вылезал с какими-нибудь долбаными изречениями из древнеисландского насчет оружия, которое должно оставаться крепким во времена испытаний. Но я точно знаю, что и он не спал всю неделю — когда бы я ни проснулся, у него всегда горел свет. А остальные… Знаешь, мы тоже не спали. У всех случались кошмары. Как в плохом фарсе: только начинаешь засыпать, как кто-нибудь обязательно просыпается с криком, и тогда никто больше не спит. Чувство времени совершенно расстроилось: я, например, не всегда знал, какой сейчас день недели. И есть не мог — воротило от одного запаха пищи. А Эбби только и делала, что пекла. Говорила, мол, должна что-то делать… Господи, куда ни глянь — везде липкие шоколадные кексы да мясные пироги. Мы с Эбби постоянно ругались. Однажды она швырнула в меня вилкой. Я, признаюсь, не просыхал, пил так, что даже не чувствовал запаха алкоголя, а вот Дэниел, разумеется, не мог не выступить с поучениями. Кончилось тем, что мы начали раздавать эту шоколадную херню студентам в группах. А мясные пироги, если тебе интересно, до сих пор в морозилке. Никто из нас в ближайшее время к ним не прикоснется.
Потрясены, сказал Фрэнк. Но чтобы так… О таком уровне истерии никто не говорил. Раф, начав, не мог остановиться. Слова вылетали сами по себе, непроизвольно, хотя и с натугой, будто рвота.
— А Джастин… Господи. Если подумать, ему пришлось хуже всех. Он постоянно трясся. По-настоящему. Один оборзевший первокурсник даже спросил, не паркинсонизм ли у него. Вроде бы ерунда, но на самом деле штука до крайности нервирующая. Как ни посмотришь, постоянно дергается. Тут уж ни у кого нервы не выдержат. И еще он постоянно все ронял, а когда ронял, у остальных чуть удар не случался. Мы с Эбби орали на него, а он начинал хлюпать носом, как будто это могло чему-то помочь. Эбби хотела, чтобы он сходил в студенческую поликлинику, взял рецепт на валиум или что-то подобное, но Дэниел поднял ее на смех. Заявил, мол, Джастину надо научиться справляться с ситуацией. Справляться! Полная чушь! Никто из нас ни с чем не справлялся. Эбби ходила во сне. Однажды в четыре утра она отправилась набрать себе ванну и там уснула. Если бы Дэниел не нашел ее, она бы захлебнулась!